- Я не знаю, что сказать. Да. Моя вина во всем. Моя вина... Что мне сделать теперь, чтобы ты меня простила? Я не знаю, ты скажи, Вера. Скажи.
И вдруг его прорвало:
- Ты нужна мне! Понимаешь? Я не знаю, почему, просто когда тебя нет рядом, мне пусто! Ты ушла и унесла мою жизнь!
***
Что-то было в его словах, в языке тела. Какой-то дикий запал искренности.
- Ну ладно, - проговорила Вера спустя какое-то время. - Хорошо. Сейчас тебе так кажется. А потом, опять захочется разнообразия, что тогда? Все начнется сначала?
- Не захочется! - с отчаянием воскликнул он.
- Не захочется, Вера, пойми. Я же никого кроме тебя не хочу! Раз уж ты запрещаешь заливать тебе про...
Потом обреченно добавил:
- Ну убей меня. Убей. Я все равно не смогу изменить того, что было. Убей...
И застыл, опершись о каминную полку. Спина неестественно прямая, напряженная.
Наверное, в этот момент оно щелкнуло.
Или или. Простить или отпустить.
Не попробуешь - не поймешь, верно?
- Сними рубашку, Верховцев.
Он вздрогнул от неожиданности.
- Что?
- Сними рубашку, я хочу их увидеть."
"Он вдруг напрягся, побледнел и сглотнул. Стал быстро стягивать галстук, пиджак, руки потянулись расстегивать пуговицы. А Вера поставила в центре стул.
Наконец он остался в одних брюках и застыл, подняв руки. На боках широкими полосами шрамы. До этого она никогда не видела их, но увидеть всегда почему-то хотелось.
Не сказать, что красивое зрелище, но что-то завораживающее в этом было. В том, чтобы смотреть на них, гладить. Когда только прикоснулась кончиками пальцев, он дернулся и глухо застонал.
Сразу убрала руку.
- Больно?
- Нет... Трудно терпеть, - прошипел, сжав зубы.
- Садись на стул, - проговорила, легко подталкивая его в грудь и ощущая ладонью, как колотится сердце и дрожит его большое сильное тело.
Смена ролей? Подчинение, власть? Это действительно сильно заводит. Но не с каждым. Нужен СВОЙ объект.
- Откинься. Руки назад и не шевелись, Верховцев. И да, на мне чулки.
Он молча подчинился, глядя исподлобья, как она стягивала с себя чулки.
А в глазах какое-то животное пламя вперемежку с чувством, названия которому нету. Нельзя его вслух произносить.
Тяжело и шумно задышал, когда она сначала завязала ему одним чулком глаза, а другим несильно стянула за спиной руки.
Ну вот, теперь он был весь ее, целиком в ее власти. Она могла сколько угодно гладить подушечками пальцев его шрамы, хорошо, что он их не удалил. Касаться губами груди, выпивать его дрожь и ловить стоны. Бисеринки пота.
