Грех во спасение

Антон как ужаленный вскочил с лавки. И в следующее мгновение Маша с ужасом увидела, что пьяный офицер, которого ее рослый слуга в свою очередь схватил за грудки, взмывает в воздух и приземляется на лежанке русской печи среди березовых веников и латаных валенок, положенных там для просушки. Из-под офицера дружной стайкой порскнули тараканы, старичок смотритель испуганно вскрикнул, а Антон подхватил Машу под локоть, и они вихрем вылетели во двор, в мгновение ока погрузились в сани и, лишь когда те выехали за ворота, начали хохотать как сумасшедшие.

– Господи, Антон, как ты его ловко на печь забросил! – Маша не успевала вытирать выступившие от смеха слезы. – По-моему, он так и не понял, отчего в воздух взлетел! Глаза только вытаращил, руками машет, ну чистый петух на жердочке!"

"– Да я бы, барышня, все стерпел, но страсть не люблю, когда меня за волосья хватают. По морде ежели прилетит али по зубам – сдержусь, а вот за волосья – ни-ни.

С детства этого не выношу. – Антон замолчал на мгновение, устраиваясь удобнее на облучке, потом пожал плечами и уже более серьезно сказал: – А что на печь забросил, так я и не такое умею! Силы у меня хватило бы и в окно его выкинуть, да только рамы здесь двойные, мог бы и зашибить ненароком. – Он повернулся к Маше лицом и довольно ухмыльнулся. – Я вот как-то барина мово, Дмитрия Владимировича, на плечах пер десять кварталов. Оне на дне рождения у одного из своих приятелей до того без привычки нахлебались, что на ногах не стояли. Вот и нес я его на себе, и хоть бы хны! Один раз только и споткнулся. А барин на следующий день допытывался, как он до дому добрался, ведь ничегошеньки, сердешный, не помнил. Он тогда еще в мичманах ходил, худой был, молоденький, легкий совсем... – Антон перекрестился. – Дай бог, чтобы только чахоткой не заболел в своих рудниках, а так я его отпарю, отмою, откормим его, еще справнее и красивше станет.

– Антон, прекрати, – прикрикнула на него Маша, – типун тебе на язык с твоей чахоткой. Накаркаешь, смотри!

– Простите, барышня! – Антон страдальчески, словно от невыносимой боли, сморщился. – Болтаю незнамо чего! Язык у меня так устроен, то словно чугуном налитый, особливо если с девками разговор затею, а то болтается и болтается, как у той коровы хвост, когда она мух им отгоняет...