Грех во спасение

 – Что вы себе позволяете, мадам?

– Ничего предосудительного я себе не позволяю, – сердито сказала Маша и с вызовом посмотрела на подбежавшего поручика. – Интересно, как бы вы поступили, если бы встретили близкого вам человека, которого не видели более года?"

"– Сударыня, – поручик покраснел и отвел глаза в сторону, – вы нарушили предписание не подходить к заключенным без особого на то разрешения. Ваш слуга посмел напасть на конвой и обезоружить солдата. Я вынужден задержать его и отвести в холодную, пока господин комендант не решит, как с ним поступить дальше.

Маша бросила быстрый взгляд поверх головы офицера. Митя хмуро наблюдал за происходящим и, заметив, что она смотрит на него, отвернулся. Сердце у Маши сжалось. Похоже, все ее старания напрасны и Митя крайне недоволен ее появлением здесь. Она стиснула зубы, чтобы не выдать своего смятения, и подступила к поручику, сжав кулаки и раскрасневшись от негодования:

– Если вы вздумаете забрать в холодную моего слугу, то забирайте и меня.

Я виновата не меньше, раз позволила себе выйти на крыльцо и взглянуть на дорогого мне человека.

Но тут на ее сторону неожиданно встала Прасковья Тихоновна. Оттеснив девушку в сторону и подбоченясь, она пошла грудью на унтер-офицера, удерживающего за руку Антона:

– Ах ты, Ерофейка, собачий сын! Не видишь разве, что они люди новые в наших краях и не приучены эти подлючьи законы справлять? Что ты лапы распустил, схватил парня и рад! Он барина свово увидел, с которым вместе с пеленок рос.

Он ему вроде брата, а ты, вражья детина, вместо того чтобы людям обняться позволить, ружжо им в морду тычешь!

– Ты, Прасковья, охолонись, – угрожающе проворчал унтер, – а то ненароком и сама загремишь в холодную, чтобы языком попусту не трепала и служивых при исполнении обязанностей не оскорбляла!

– Нет, вы только посмотрите, люди добрые! – Прасковья Тихоновна перешла на более высокие тона, а поручик страдальчески сморщился и отступил за спины солдат. – Вы только посмотрите! – Она сжала внушительный кулак и поднесла его к усам Ерофея.

 – Ты это нюхал? Я им, бывало, мово мужика усмиряла, а ты против него – тьфу! Сакердон на палочке! – Она сплюнула под ноги унтер-офицеру и с гордым видом оглядела присмиревших солдат и молча взиравших на происходящее каторжников. – Ты, Ерофейка, еще с голой задницей до ветру бегал, когда я с мужем своим, Захаром Данилычем по Амуру ходила, с маньчжуром сражалась не хуже мужика какова.