Грешная девственница

Тогда она чуть не лишилась сознания. Она чувствовала себя опустошенной, но сейчас ей было еще хуже. Лора смотрела на Эйвери. Тот отвернулся от нее. Что это было? Исповедь? Но он говорил сердито, будто Пирс сам был виноват в своей гибели.

Шпага Пирса висела совсем близко, надо было только руку протянуть. Лора живо, будто во сне, представила, как она хватает шпагу и протыкает широкую спину Эйвери. Она слышала неприятный звук, точно шпага задела кость и твердую мышцу. Лоре казалось, будто кровь течет по ее рукам.

Она тряхнула головой и поморгала: шпага висела на прежнем месте. У Лоры громко стучало сердце. Когда она заговорила, казалось, будто ее голос звучит издалека. У Лоры возникло ощущение, что она вот-вот упадет в обморок.

– Вы не жалеете об этом?

– Речь идет о чести. Поэтому я должен был рассказать об этом.

– И вы не побеспокоились о девушке, которую он любил?

«Я спала с мужчиной, которого любила. Потому что мы любили друг друга. Я вела себя глупо, неосторожно, но разве после этого я стала никчемной женщиной? Похоже, в глазах Эйвери Фолконера я казалась именно такой.

Лицемер, – подумала она. – Я была… я думала, что ты мне нравишься». Теперь Лора знала, что была права с самого начала. Эйвери был высокомерен, бессердечен, мнителен и совершенно несправедлив.

Раздался тонкий серебристый бой часов.

– Боже мой, уже так поздно, – произнесла Лора и осторожно встала, боясь, как бы ноги не подвели ее. – Мне пора идти… надо купить кое-что в городке. Я ведь обещала Меб, – добавила она.

Эйвери не успел обернуться, как Лора уже взялась за ручку двери и вышла, не давая ему возможности сказать что-либо.

– Завтра, – ответила Лора, оглянувшись через плечо. – Правда, мне пора идти.

Эйвери расстроил ее. Сначала он воспользовался слабостью, чтобы поцеловать ее, а потом завел речь о службе в армии и смерти. Эйвери смотрел в сад, но Кэролайн не было видно. Значит, она ушла с другой стороны дома и направилась по дорожке к городку. Завтра он извинится. А теперь взять себя в руки, ведь скоро вернется Алиса.

«Вы не жалеете об этом?» – спросила его Кэролайн. Сожаление вряд ли подходящее слово, скорее надо было говорить о страшном гневе. Черт подери, Эйвери постоянно погружался в болото угрызений совести всякий раз, когда приходил в эту комнату за какой-нибудь книгой. Он мог бы спрятать портрет и шпагу на чердаке, но это стало бы проявлением слабости. Этот дом принадлежал Пирсу, а его мать пожелала бы, чтобы эти вещи оставались здесь.