Грешники

— Маша, я все решил, — опережая меня, говорит муж. — Поверь, что у меня было достаточно времени, чтобы подумать над этим. Ты не скажешь ничего такого, что я бы не говорил сам себе. И не сможешь…

— Я беременна, — выпаливаю на одном дыхании, пока он не сказал что-то такое, то меня окончательно сломает.

Этих двух слов достаточно.

Ничего не нужно объяснять.

В последний раз мы занимались любовью… давно. И мы всегда предохранялись — Гарик следил за этим с особенной щепетильностью. Тогда мне казалось, что это просто дань нашим «деловым семейным отношениям», но теперь, кажется, у всего этого обнажается другая причина.

Но даже если бы случилась какая-то осечка и ребенок был от Гарика, на таком сроке это было бы видно невооруженным глазом.

— Прости… если сможешь.

Голос садится.

Вряд ли я теперь смогу произнести хоть слово.

Но моя Совесть в зловещем образе одобрительно кивает и уходит, волоча за собой печального плюшевого зайца.

Где-то здесь должно стать легче.

Я излила душу, я сказала правду, я поступила правильно.

И, самое главное — я дала Гарику свободу. Ему незачем устраивать поездки в Париж для женщины, которая упала ниже плинтуса.

Мысль о том, что теперь он включит голову и здоровый эгоизм, и перестанет нести обреченную чушь — та самая соломинка, за которую я хватаюсь, чтобы держаться на плаву в этом Море отчаяния.

Гарик медленно опускает руки.

Нужно поблагодарить бога, то у меня такой терпеливый и воспитанный муж. Другой на его месте уже приложил бы меня по уху.

Хотя, о чем это я? Гарик — он за гранью всех этих бытовых стимулов и реакций.

— И… давно ты узнала? — спокойно спрашивает он. И тут же останавливает: — Нет, не говори, я понял. Сегодня? У тебя было очень потерянное лицо.

Киваю, не проронив ни звука.

В «Русалочке» Андерсена, когда Русалочка получила ноги вместо хвоста, она должна была платить за это страшной болью каждый раз, когда ее ступни касались земли.

В моей «сказке» я чувствую себя такой же Русалочкой, только обреченной испытывать муки за каждое произнесенное слово.

— Ты сказала ему? — второй вопрос Гарика.

Я морщусь от отвращения от одной мысли о том, чтобы позволить Призраку вторгнуться и в эту часть моей жизни.

— Но, наверное, стоит? — предполагает муж.

— Нет, — упрямо мотаю головой.

Боже, это так адски глупо — обсуждать с ним мою ошибку!

После стольких месяцев, когда Гарик ограждал меня от главной боли его жизни, я за пять минут вылила на него ушат помоев своей.