Кто хочет — жрет какая есть, остальным — дорога на хер всегда без пробок.
— Убью суку к хренам! — зарычал уже совсем пунцовый полицейский. — Убью и скажу, что сами навернулись!
Он еще верещал и верещал, изрыгая на нас многоэтажный мат и всевозможные проклятья, а я, чуток продирижировав, ибо все эти волны ненависти как музыка для меня, тоже забила и взялась прикончить свое пиво.
— Блин, жаль, холодает быстро и ветер поднимается, — вздохнул Длинный. — Пошли?
Горластый исчез с крыши к этому времени, но вполне предсказуемо дожидался нас у подножия крана с целым нарядом.
— Отвлеку, а ты давай в дыру в заборе, — в своей обычной флегматичной манере предложил друг. — А то, если тебя второй раз за неделю заметут, пахан твой взбесится.
Подумаешь, новость. Мой дорогой родитель по отношению ко мне пожизненно пребывал только в двух агрегатных состояниях: полный игнор и бешенство. Большую часть моей жизни, пока была жива мама, обычным было первое. С рождением драгоценного ублюдочного наследника от его новой законной шалавы-жены преобладать стало последнее.
Длинный первым спрыгнул на землю и встал, подняв и широко расставив руки, давая ментам подойти поближе, а потом резко сорвался с места, увлекая их за собой, будто был брошенной служебным собакам палкой. Я же, сиганув с двухметровой высоты, рванула в противоположную сторону. Почти всегда у нас этот фокус срабатывал. Ну как, в процентах семидесяти. Если Антоху и ловили, с него вечно как с гуся вода. Папаня — депутат, и только заслышав его фамилию, парня быстренько выпроваживали из отделений.
Я уже схватилась за доску забора, ограждавшего эту стройплощадку, намереваясь нырнуть в пролом, как прямо между лопаток мне мощно прилетело, вмазывая лицом в деревяшку, и сверху навалилась чья-то пыхтящая туша. Штанга в губе противно звякнула по зубам, во рту стало солоно.
— Попалась, сучка крашеная! — зашипел крикун-неудачник мне в ухо, придавливая так, что затрещали ребра. — П*здец тебе теперь, тварь. Я тебе такое сегодня устрою.
И в качестве аванса он коротко врезал мне по левой почке сзади.
Может, я и языкатая, но, к сожалению, не противоударная, так что колени тут же держать отказались, и я зашипела, оседая.
— Нравится? Это только для начала! — торжествующе провещал он, отстраняясь и заламывая руки нарочно гораздо сильнее, чем требовалось для упаковывания меня в наручники. — Знаешь, что с такими борзыми ночью в камерах, бывает, случается? Потом молчаливые и шелковые навсегда становятся и долго ходят в раскорячку.
