Будит она во мне нечто… и зверство, какого за собой ни с кем не помню, и нежность, что прямо навязать ей хочется, заставить принять, переломав голыми руками все ее колючки.
Воспламеняет меня, как вроде уже давно затухшее старое кострище ураганный ветер, добравшись в своей беспардонной силе до, оказывается, тлевших красных углей, скрытых толстым слоем пепла. Думал, во мне и гореть-то нечему давным-давно, а вот заразина крашеная нашла, что поджечь, да так, что оба полыхали — мама не горюй.
И я догадываюсь о природе грызущей меня тревоги, не мальчишка небось безголовый. Роксана не сдалась. Нет. Она взяла от меня то, что именно ей было нужно, и не факт, что не попытается теперь выкинуть меня, как ветошь использованную. Сто процентов попробует. Но попробовать — не значит смочь. Я с тобой не закончил, погремушка. Будем тебя приручать и слегка дрессировать. Тараканов из башки твоей вытравливать.
Тихое басовитое рычание движка моей тачки возвестило о прибытии Андрюхи, ее пригнавшего.
Глянув на Роксану, я убедился, что она по-прежнему дрыхнет как убитая, прикрыл ее тщательно, покидая узкую кровать. Потянулся, скривившись от ломоты в затекших мышцах спины, и тут же довольно оскалился, кайфанув от легкой болезненности в определенных частях тела, что остро напоминали о том, как же охренительно я провел эту ночь.
Мои вчерашние шмотки так и валялись на полу мокрой кучей, как и битое стекло, бутылки, окурки из перевернутой в пылу борьбы пепельницы и музыкальный центр.
Бардак душевный такой мы устроили, хотя, судя по разбросанным где попало тряпками и мусору кое-где, Роксана у нас не великая любительница убираться. Что, при жизни в папашиной хате делать этого была не приучена? Ничего, это тоже будем исправлять, девочка-язык-как-бритва.
Обернув вокруг бедер давешнее полотенце, я босиком вышел на порог под офигевший взгляд друга.
— О-хе-реть! — присвистнув, заключил он, рассматривая меня.
— Ты что натворил, придурок бешеный? Девка хоть живая?
— Живая, — буркнул я, направляясь к себе. Синька — зло, Шрека вчера на ночь не покормил даже. — И потише давай.
— Это что, от укусов следы? — ткнул он в темные пятна на моем бицепсе. — А спина-то! Бля, это как там у людей искусства такие вот абстрактные художества называются?
— Завидуй молча это называется.
— Ну, знаешь, тут еще вопрос, стоит ли завидовать.
