Грот в Ущелье Женщин

Там, куда начальник заставы пошлет. Хочешь или нет, но выполняй.

– Эти слова зря сказал. Немножко обидел. Что, у нас головы нет? Понятия нет? Сколько лет улетело? – Игорь Игоревич помолчал, пересчитывая, наверное, года, потом вздохнул. – Много. Другие слова какие – позабылись, а обидные – нет. Хороший был политрук. Как наш – помор. Уважали его люди, только не стерпели тогда. Галдим: сказывай, что делать! Чего пустое молоть! Сам же, галдим, говорил, что фашист – зверь кровожадный и хитрый, а кто, галдим, в становище своем зверю позволит гулять? Мы галдим, а ему, видать, в удовольствие.

Не так хмурый стал. Руку поднял. Уймитесь, просит.

Умолкли. Ждем. Он помолчал-помолчал и командовать стал. Первые два ряда, говорит, получать карабины в Сельсовете и давай на Маячный. Отделение бойцов с заставы уже погребли туда."

"Тогда у нас так было: карабины в Сельсовете лежали. Побежал в тундру к олешкам – бери карабин, вернулся – положи на место. Пожирней смажь, заверни в ветошку и – пихай в ларь. И теперь, знаешь сам, так же делаем.

Только в пирамиду ставим. Ее в тот день начальник заставы велел смастерить. Те мастерили, кто на остров не попал и по угору не побежал. Еще и жирно смазывать карабины начальник заставы не велел. А то, сказывал, стрелять по врагам не сможете. Как не смогли бы, смогли, конечно. Раз, однако, велел, стало быть, не просто так велел. По его и поступали. Только это уж после, когда смена нам на Маячный подгребла.

Назад мы без двоих пошли. Те двое в один год со мной родились. Добрые пастухи были.

Один – напополам. Снаряд рядом разорвался. Другому – голову насквозь. Везти домой побоялись. Бабы завыли бы. Потом уж объявили, когда бабы сами стали смекать. Требовать стали: пусть наши воротятся. Остальные, дескать, меняются, а наши почему там и там?

Игорь Игоревич неспешно выколотил из трубки пепел, вновь набил ее табаком и, раскурив, глубоко затянулся. Сделав несколько затяжек, продолжил рассказ:

– А суденышко-то заморенное было, будто важенка некормленая. Близко подошло.

Совсем близко. И давай из пушек стрелять по маяку. Нам отделенный приказывает: молчите, дескать. Мы и молчим. Как пеструшки под камни засунулись. Со шхуны шлюпки спускают, а мы – как померли. К берегу шлюпки гребут, мы все одно смирно лежим. Как велел отделенный. Когда морды их разглядели, тут душу отвели.

А со шхуны все бух да бух. Лодки-то мы опорожнили, а до шхуны как достать? Многих побил бы нас. Всех, может, побил бы. Только глядим, пограничный корабль бежит.