Вот это что — моча!
— А если по большому надо?
— Ха-ха! — Мужичонка рассмеялся. Спереди у него торчал один-единственный зуб. — У меня целлофановый пакет. Обойдусь как-нибудь.
Было видно, что он не постесняется наложить прямо на пол, если в пакет не влезет. Такому что так, что эдак — без разницы.
— А ты можешь ладошку подставить, — вставил стоявший позади нас прыщавый парень.
Вокруг загоготали, хотя большинство пассажиров просто не знали, куда деваться. Вот это попали! — подумал я. На пол гадить? Даже в нашей нищей пещере такого нельзя было представить.
Люди так не живут.
— А в других вагонах как?
— То же самое. В поезде первым делом что занимают? Место? Ничего подобного. Сортир! Даже если там никто не засел, как туда пробьешься в такой давке? Бесполезно. А займешь сортир — и посидеть можно, и поспать. Надо только доску с собой прихватить. Хотя воняет, конечно. Дверь запер — и сидишь. Пускаешь только своих.
Вытянув шею, я оглядел вагон. Люди стояли в проходе, тесно прижавшись друг к другу, на багажных полках лежали дети и молодые женщины, над сиденьями рядами торчали черные головы тех, кто смог устроиться на сидячие места.
Сидели по четверо, так плотно, что не пошевелиться. Им ничего не оставалось, только справлять нужду на глазах у всех.
— Ну мужики ладно, а женщинам как?
— Надо денег дать тем парням.
— Денег?
— Ага! Это у них бизнес такой.
Я покосился на предводителя шайки, захватившей уборную. Ему, похоже, надоело торчать в уборной.
Он оценивающе посмотрел на четырех девчонок, потом на мамашу, кормившую молоком младенца. Девчонки с невинным видом отвернулись, и он перевел взгляд на сестру. Мне это не понравилось, я постарался как-то загородить ее собой. Боялся за ее красоту.
Главарь злобно уставился на меня, и я опустил глаза. Он громко крикнул:
— Уборная! Один заход — двадцать юаней! Есть желающие?
Двадцать юаней… если перевести в иены, получится примерно триста иен. Сумасшедшие деньги! На фабрике я получал один юань за день работы.
— Вы что, с ума сошли? — набравшись смелости, запротестовала девчонка, которая ела мандарин.
— Не хочешь — не надо. Заставлять не будем.
— Я не могу больше терпеть. Мне что теперь, умереть из-за вас?
— Твое дело — умирай, — сказал, как плюнул, главарь и захлопнул за собой дверь в уборную.
Не знаю, чем они там втроем занимались, но в любом случае в тесной уборной было попросторнее, чем в забитом телами проходе.
