Что тебе надо? — раздраженно спросила я. Нет у меня времени на разговоры.
— Мама умерла, а ты в школу? Ну даешь! И на похороны, слышала, не едешь? Это правда?
— Не еду. И что?
— А то! Папа говорит, у нас будет траур. Я отпросилась в школе на несколько дней. И на похороны пойду, естественно.
— Делай как знаешь. Я лично иду в школу.
— Бедная мамочка!
Юрико осуждала меня. Я рвалась в школу вовсе не потому, что мне этого ужасно хотелось. Тому была особая причина. По моему наущению изнывавшая от обиды Кадзуэ собиралась в тот день выяснять отношения с нашей классной на предмет того, по какому праву с ней так несправедливо обошлись в группе поддержки.
Сомневаюсь, что до нее в женской школе Q. кто-то поднимал такой вопрос. Разве я могла себе позволить не присутствовать при таком важном событии?
Это вовсе не значит, что оно было мне важнее смерти матери. Но мне хотелось своими глазами увидеть, что получится у Кадзуэ. Ведь это я ее надоумила обратиться к классной. А мать… Ее ведь не оживишь, если я устрою себе каникулы.
И все-таки я решила расспросить Юрико о матери.
— Что, у нее в последнее время отклонения какие-то были?"
"— Угу. С нервами что-то, — плаксиво проговорила Юрико. — Она все жаловалась, что рис дорогой, а сама каждый день столько его варила, что не съесть. Знала, что отца это раздражает, и все равно варила ему назло. А бигос перестала ему готовить. Ворчала, что такой едой только свиней кормить. Потом из дома перестала выходить. Сидела в своей комнате в темноте, без света.
Прихожу домой, думаю, нет никого, зажигаю свет — а она сидит за столом с широко открытыми глазами. Просто жуть берет! Посмотрит, посмотрит на меня и спрашивает: «Чей ты ребенок?» Правду сказать, мы с отцом уже не знали, что с ней делать.
— Она мне писала… как-то странно. Вот я и спросила.
— Писала? И чего? — Юрико разбирало любопытство.
— Ничего особенного. А ты зачем звонишь?
— Посоветоваться надо.
Это что-то новенькое. Я насторожилась: что-то тут не так. За окном еще больше потемнело, и дождь припустил как из ведра.
Вымокну до нитки, пока доберусь до станции, подумала я.
Поняв, что к классной мне уже не успеть, я опустилась на татами. Дед настелил в маленькой комнате газеты и перетаскивал туда с балкона бонсай. Дверь на балкон была открыта, и комнату наполнял шум дождя. Я заговорила громче:
— Слышишь? У нас ливень. Настоящий потоп. Вон как шумит.
— Ничего не слышу. А ты слышишь? У нас тоже шум. Отец плачет.
— Не слышу.
