Пенка у Островского вышла тоже идеальная — ни в одном кафе не пила такой вкусный капучино.
От еды снова отказываюсь… В его присутствии у меня начисто пропадает аппетит, хотя понимаю, что моя голодовка затянулась, и еще немного — рискую в обморок упасть.
Тоже отпивает из чашки кофе, смотрит внимательно на меня, а затем протягивает телефон.
— Звонок, помнишь.
Нет, забыла напрочь… Смотрю непонимающе и только потом вспоминаю:
«— Позвонишь утром Эльзе, попрощаешься, скажешь мать срочно домой вызвала. Ничего не уточняй, не придумывай.
Сухо и по делу.
— А если она расспрашивать начнет?
— Не начнет. Ей на всех кроме самой себя параллельно, Дуня. Твое имя она запомнила только потому что ты моя племянница.
— Значит, не только до себя? До тебя тоже есть дело.
— И до меня, да. Больше — ни до кого.»
Как я могла забыть этот короткий разговор в машине! Ведь именно с этой целью он и взял меня на ночевку. А то что случилось потом… Не знаю, видимо помешательство. Но сегодня ни малейшего намека нет что эта ночь была.
Есть мое истерзанное тело, засосы на нем… Но в Островском — ни малейшего признака. Может я и правда вчера в зазеркалье побывала.
Мне так больно, что едва могу говорить. В горле точно тысячи игл впиваются, когда щебечу в трубку:
— Привет, Эльза. Я попрощаться… Да, мама срочно вызвала обратно. Ага, и мне жаль… Очень. Спасибо…
Ей и правда не интересно. Судя по тону, она даже обрадовалась… Сказала, что через час будет у Островского. Надо срочно валить — этого мне не вынести.
— Мне пора, миссия выполнена, произношу как можно беззаботнее.
И вижу удивление в его глазах. Не ожидал, что и я могу равнодушной быть? Ждал слез, мольбы в духе: Не бросай меня, Саша?
Не дождется. Пусть я сейчас медленно умираю внутри. Боль сжалась внутри в горячий пульсирующий узел, мешающий дышать… Но я справлюсь. В конце концов, сама виновата. Никогда не спите с незнакомцами. Особенно с теми, о ком вы точно знаете, что не свободен. Боль обеспечена. И я знала это еще вчера. Но понадеялась на то, что смогу обойтись без страданий.
Вот и расплачиваюсь сейчас за свою самонадеянность.
Нет сил думать о том, что надеть — выбор все равно не велик. Либо спрашивать у Островского куда дел розовое платье, либо напялить белую блузку и юбку, превратившись во вчерашнюю монашенку — о чем даже думать противно… Я выбрала третий вариант. Пошла к двери в чем была — спортивные штаны и майка Эльзы. Которые я утром на полу нашла. Которые с бешеной страстью сдирал с меня Островский ночью.
