Катя не выдержала и засмеялась. В стремлении подавить смех, она пару раз хрюкнула.
– А ну-ка, поросеночек, ко мне, – прищурился на нее Марк. – Ко мне!
Помня о том, что Марк ей «в отцы годится», она сделала ему шаг навстречу и наставительно изрекла:
– Поросенок – это сын свиньи.
Марк хмыкнул: «Ишь ты какая…»
Он передал ей третий и последний из пронумерованных аппаратов. На противогазе Марка не было номера. Он не спешил надевать его, вначале нужно было помочь Кате. Она сняла рубашку, джинсы, оставаясь в трикотажном облегающем белье.
«Не торопись», – улыбнулись ей глаза Марка, когда она поторопила его: «Давай скорее костюм». Он тоже был в обтяжку, но уже не так четко подчеркивал ее формы, и она сама себе не казалась голой. Одеваясь, она припомнила детали покупки этого снаряжения и чуть не рассмеялась.
Через две минуты Катя дышала уже воздухом, который называла искусственным. Если сказать, что она была напугана, значит, ничего не сказать. С такими чувствами, с таким сердцем, ставшим размером с голыш, присутствуют на собственных похоронах.
Марк умел прощаться, знал, как настроить человека.
– Не терпи, – сказал он ей, приготовившись закрыть крышку контейнера. – Не терпи, когда терпеть не станет сил. Кричи – и тебя услышат и на земле, и там, – он указал рукой и глазами вверх. – Я пойму тебя.
– Говори за всех, Марк, – подал Хусейн голос, в котором прозвенело отнюдь не пафосное торжество.
Марк закрыл крышку, погрузив Катю в темень, и подозвал Николая:
– Закрывай.
Тот задвинул до упора задвижку, навесил замок.
Дальше – наложил пломбу. Эти действия заняли у него полминуты.
«Ловко», – отметил Марк.
Потом настала очередь Хусейна, Адама. Марковцева провожали в далекий путь колючие глаза Николая.
Вот сейчас он, окончательно уверовавший в пословицу «чему быть, того не миновать», понял, что чувствует испытатель катапульты, парашют которой укладывала его жена, узнавшая об измене. Ему в руку ткнулся этот чертов компактный прибор, заменяющий манометр, и Сергей уставился на дисплей с подсветкой.
В данный момент его не интересовала индикация давления, хотя он точно знал, что она не раз и не два заинтересует его за те два с небольшим часа, которые суждено было провести в замкнутом пространстве на запредельной высоте, – больше всего его взгляд приманивала кнопка сигнала бедствия, а разум бередила мысль об автоматике, вычисляющей «время до свистка».
Он взял себя в руки. Ему ничего не оставалось, как пересилить себя.
