Потом его так обработали, что звонче соловья запел. Несколько явок сдал, пару ценных агентов: один на пристани расписание составляет, другой — ответственное лицо на ж/д станции.
Самым ценным оказался некто Готфильд — из семьи бывших немецких колонистов. Сам уже в годах, работает в городском архиве. Ассимилировался, так сказать, хамелеон хренов… Есть категорическое указание: немецкое население не задерживать и репрессиям не подвергать. Но случай здесь особый, разрешение получили. Не стойким оказался «оловянный солдатик», раскололся на первом же допросе.
К сожалению, структура агентурной сети такова, что агент знает только двух-трех своих сообщников, не больше. Их уже взяли на контроль: заместитель директора автотранспортного предприятия и инженер проектного бюро по энергоустановкам. Представляете, Максим Андреевич, во все сферы пролезли эти «друзья». У работника архива Готфильда в подвале имелась радиостанция, он использовал ее фактически безнаказанно: работы по пеленгации не частые, о каждом таком мероприятии его предупреждали.
Последний раз он выходил на связь позавчера, получил сведения, что к нему направляется связной абвера с важным сообщением. Это офицер германской разведки, хорошо владеющий русским языком. Были указаны время и место перехода. Утро сегодняшнего дня, полтора километра к югу от крепости. Готфильду предписывалось встретить агента и получить указания и документы…"
"— Минуточку, — перебил Максим. — Что такое архиважное должно случиться в ближайшее время, что потребовалась такая встреча?
Цветков пожал плечами — ему неведомо.
На дворе вторая половина июня, 1941 год, теплое лето в разгаре. Он же не провидец?
— И вот тут наши доблестные органы, так хорошо взявшиеся за дело, допустили ошибку, — удрученно поведал Цветков. — Шулевич приболел, температурит, а больше там думать некому. Нельзя было брать офицера, пусть бы встретились с Готфильдом, провели беседу, передал бы что надо — тогда другое дело.
Так и планировали, да побоялись, что Готфильд все испортит. В общем, подплыл тот на резиновой лодочке, забрался на обрыв, лодку сдул, засел в кустах на краю леса. К нему подкрадываться начали. А подготовка у него дай бог, чутье отменное! Наши еще ползли, а он облил горючей жидкостью свои бумаги, да и сжег их к чертовой матери. Когда подбежали, там одна зола осталась. Немец, конечно, раздосадованный был, но встретил их с улыбкой.
