– Вы ничего не понимаете! – вскричала Мари, забравшись с ногами в кресло и размахивая руками так, что едва не опрокинула лампу. – Японская поэзия и культура – это же огромный и совершенно не изученный европейским обществом пласт! В целом мире нет больше ничего подобного! Судите сами: в хокку всего три строчки – а сколько в них смысла! Ваш Толстой исписал кипу бумаги, а здесь те же самые мысли уложились всего в три строчки!
– Абсурд! – отмахнулась я, возмущенная столь кощунственным сравнением.
– Уместить в три строчки всю глубину Толстого невозможно. Вы говорите так, потому что не потрудились прочесть целиком хотя бы одну его книгу!
Мари несколько смешалась:
– По правде сказать, я не читала его вовсе: общий сюжет мне Алекс пересказал…
– Вот видите! – восторжествовала я.
– Ничего я не вижу! Даже Алекс сказал, что Толстой в виде хокку смотрелся бы куда лучше.
– Алекс, наверное, пошутил… – предположила я с сомнением.
Мари нахмурилась – кажется, мысль, что слова Алекса были шуткой, раньше не посещала ее:
– Он все время надо мной смеется! Будто я шут какой-то… это невыносимо, если хотите знать.
И Мари как-то сразу притихла, погрустнела, показавшись мне в этот миг даже беззащитной и слабой.
Я в течение этого вечера пыталась для себя понять, что прежде меня так отталкивало в ней? Пыталась – и теперь не могла. Причем не сказала бы, что Мари слишком уж изменилась в последние дни – скорее, я стала смотреть на нее иначе.
А раньше, получается, мне было лень пытаться понять ее?
Я даже поймала себя на мысли, что, будь мы ровесницами и доведись нам учиться вместе, я была бы польщена, если бы она выбрала меня в подруги.
Да и наряды Мари – так ли уж они ужасны?… Нет, они, конечно, ужасны, нелепы и смешны, но мне уже казалось, что, надень Мари что-то более соответствующее ее возрасту и статусу, она немедленно поблекнет и станет какой-то… обыкновенной.
А ведь чтобы носить наряды, какие носит она, и чтобы посметь вести себя так – пойти против устоев, нужно обладать немалой смелостью, уверенностью в себе и независимостью.
И это она собирается подавить в себе ради Алекса? Я молчу о том, что его душевные качества далеко не на высоте… но он ведь может оказаться причастным к убийству Балдинского. Признаться, я уже жалела, что согласилась помочь Мари завоевать младшего Курбатова.
