— Ах ты мелкая сочная паршивка! — прорычал Озан надо мной с каким-то совершенно маньяческим восторгом, придавливая ко столу, и я закричала снова, чувствуя, как его ненавистные ладони пытаются шарить по моему телу, чтобы задрать узкую юбку, пытаясь извернуться так, чтобы укусить его еще раз, только он держал меня ладонью за горло слишком сильно, прижимая к столу и не давая приподнять головы, пока я не захрипела, чувствуя, что начинаю задыхаться.
Лучше умереть!
Лучше брыкаться и пинаться, ожидая, когда его ладонь сожмется вокруг моей шеи настолько сильно, что я уйду из этого мира, нечего не видя и не ощущая больше
…чтобы в памяти осталось лишь лицо Хана — красивое, необычное, завораживающее…чтобы только его пронзительные черные глаза, распахнувшись, смотрели на меня сверху, маня каждой своей длинной черной ресничкой.
Чтобы видеть, как эти невероятные глаза горят паникой, яростью и беспомощностью, испепеляя своим взглядом все вокруг
…чтобы ощущать на своем лице его горячие ладони, пахнущие так по родному, в которые я блаженно тыкалась носом, словно мелкий котенок в руку своего хозяина
…чтобы только его терпкий, тянущий аромат витал вокруг меня, опьяняя и вознося в самый Рай.
И пусть этот Рай был черным и золотым. Пусть в нем не было ангелов и крыльев, только там я чувствовала себя такой счастливой и такой защищенной…
— Аля! Девочка моя! — горячие ладони скользили по моим щекам судорожно и быстро, словно не в силах остановиться, отчего хотелось поморщится и шикнуть, чтобы он замер и дал мне насладиться его волшебным ароматом в последний раз перед смертью…раз уж моя голова треснула окончательно и я видела перед собой не Озана, а Хана…
— Скажи хоть что-нибудь! — его руки обхватили меня за плечи, стаскивая со стола и прижимая к себе, давая захлебнуться ароматом, в котором я хотела бы жить вечность, слыша, как под ухом колотиться его сердце, и мягкая ткань белоснежной рубашки ласкает кожу, подобно его рукам.
"
"Обхватывая его своими дрожащими руками, я все — еще не верила в реальность происходящего, даже если мое тело очнулось раньше мозга, оживляя каждый трепетный нерв, который окрашивался в цвета его страсти и боли — черный и золотой, обвивая витиеватыми рисунками едва стучащее сердце, делая его снова целым и единым.
То, что он живой и настоящий я поняла, лишь когда услышала жуткий хрип за столом, притихнув в руках Хана, но боясь оторваться от него, словно он растет в ту же секунду, как мое самое сладкое и долгожданное видение.
