Услышав об этом, каждый новый вилькай неизбежно задавался вопросом: а почему Медведь, сам их вожак и хранитель обычаев, носит шкуру медведя, своего тезки?
Тайны тут не было, и эту повесть Кожан слышал от самого Медведя.
«Тот год засушливым выдался, голодным, – рассказывал Медведь вновь пришедшим вилькаям, – видно, медведям было трудно жир нагулять. Уж первые заморозки ударили, когда двое наших пошли хворосту набрать. Одного тот медведь и загрыз. Совсем малец был, первую зиму в стае. Другой увидал и домой кинулся: они ведь совсем рядом с логовом ходили.
Кто там был – похватали, что под руку попалось, и выручать побежали. Но куда там: паренек мертвый лежал, пол-лица вырвано. А косолапый услышал людей и сбежал. Я в тот день бобровые ловушки проверять ходил, только к ночи вернулся. Забрали мои переярки тело да и решили сами по следу идти, чтоб того медведя, значит, извести.
Медведь вздохнул, покачал головой.
– Взяли собак и пошли. Всемером пошли, да вшестером вернулись.
Медведь, слышь, недалеко ушел: петлю по ручью заложил и улегся в елках возле своей же тропы. Чибис последним шел, его косолапый заломал, да так ловко, что никто ничего не заметил. И собаки не учуяли… Может, ветер в другую сторону дул или еще что… А когда спохватились, уже далеко ушли. Стали искать – не нашли ничего, а в лесу смеркаться стало. Тут парней страх взял, и повернули они домой."
"На мне зарок – медведей не убивать. Но здесь случай особый: ежели Сосед людей харчить начал, так он уже не медведь, а чудовище.
Раз повадился – будет ходить, пока всю стаю не вынесет. Ну а я того позволить ему не могу – здесь мой лес, я здесь самый большой медведь. Утром собрался я сам. Взял только Росомаху, он в то лето самым старшим и толковым был, да четырех лаек. Снарядились и пошли от той поляны, где косолапый мальца заел: Росомаха с собачками впереди, а я следом. Шли, шли, потом место отыскали, где Чибис погиб: собаки шапку в траве учуяли. Медведь ему сразу шею свернул, а потом тащил шагов двести.
Всю ночь он на теле пролежал – отжирался, а перед рассветом ушел. Прикрыли мы ветками то, что от Чибиса осталось, и следом двинули»…
На этом месте Кожан отметил про себя, что среди трех десятков вилькаев нет никого по имени Чибис: видно, после того случая Медведь счел это имя несчастливым и перестал его давать, а к тому же оно напоминало ему о самом неприятном случае в жизни: вынужденном нарушении зарока.
