На верстаке лежали куски железа, которые Мирава опознала как части несобранного шлема; с Ольрадом бывало, что он делал одно, потом отвлекался на другое, хотя все свои работы выполнял очень старательно.
– Серебро да золото! Вот ты где! – мягко сказала Мирава. – И не слышал ничего?
– А? – Ольрад поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд его был, по обыкновению, приветливым: он был всегда рад видеть жену. Он никогда не сердился, но Мирава все равно боялась помешать ему работать. – Ужинать? Иду. Не услышал, прости.
Сейчас буду. А что у нас?
– Горошница, – Мирава вспомнила старуху Елину, которая уже должна была сварить кашу в летней печи под навесом. – И пироги вчерашние.
Елина была вдова Ольрадова стрыя, тоже Ольрада, умершего бездетным. Рдянка уже ей приходилась сестричадой и осталась сиротой еще совсем маленькой. Сейчас обе жили у Ольрада, как у самого близкого родича, и помогали по хозяйству.
При мысли о простых житейских делах переполох из-за нашествия сарацин показался Мираве еще более нелепым.
Вид Ольрада всегда приносил ей облегчение от забот. Ее муж был будто тот бел-горюч-камень, на котором держится белый свет, залог надежности, прочности и покоя.
Род Ольрада был из «хазарских» – из тех, у кого в пращурах сто лет назад был хазарский всадник из дружины самого Хазар-Тархана. Но в жены тот всадник и его потомки брали славянок, и примесь чужой крови лишь немного сказывалась на внешности Ольрада, в больших продолговатых карих глазах под ровными черными бровями.
Лицо у него было овальное, широкое, нос прямой и тоже широкий, а борода – темная, короткая, но густая и окладистая, из-за чего его с самой женитьбы шутливо прозвали Бородой. Когда он улыбался, белые зубы освещали лицо, и даже то, что один зуб слева сверху был обломан, добавляло этой улыбке задора. Морщинки возле глаз придавали ему такой располагающий вид, что даже теперь, через пять лет после свадьбы, у Миравы заходилось сердце от радости, когда она смотрела в его улыбающиеся глаза.
Нельзя сказать, чтобы он был красив, но Мирава не задумывалась об этом – с первой встречи она просто знала, что Ольрад Ратияров сын – самый лучший человек на свете.
– Бохмиты на нас идут в силах тяжких, – пояснила Мирава, но сама с трудом сдерживала улыбку, понимая, как глупо это звучит. – Я не выдумываю: гончика[8] прислали… не то от Любована, не то от Велемера.
– Какие бохмиты? – Ольрад встал и в изумлении воззрился на нее.
