* * *Мирава плохо видела, как Уневу укладывали в лодку. У нее закружилась голова, перед глазами все поплыло, и она ухватилась за чью-то руку рядом – не видя чью.
«Надышалась», – мелькнуло в голове; от ее кожуха исходил слабый запах дыма бешены-травы.
Но ей же туда не надо. Ее-то муж жив, она не вдова, ее не отправляют к богам и дедам.
Тело вдруг стало легким-легким, а ноги просто исчезли – Мирава не ощущала их. Может, она стала вилой, у которой и нет ног – зачем вилам ноги, если они проводят жизнь свою, кружась в вихрях? Вот-вот вихри унесут ее прочь, так далеко, что она никогда не сможет вернуться, не найдет дороги назад! Испуганная этим, Мирава крепче вцепилась в чью-то руку – широкую, крепкую ладонь, явно мужскую.
Откуда-то из тумана души пробился свет – всю ее охватила радость, ликование, по жилам растеклось блаженство.
А туман все кружился, из него выплывали лица – надвигались и удалялись, не давая себя рассмотреть. Кто вы, хотела она сказать? Я не звала вас!
Ой! Это же отец… Мирава сразу его узнала, хотя не видела с той зимы, когда начала ходить на «младшие посиделки» и учиться прясть, и сейчас удивилась: где же он был? Как она посмела потерять не что-нибудь, а родного отца, будто глиняное пряслице? Она сильно-сильно обрадовалась ему, но из ее памяти исчезли эти двенадцать лет и все, что за это время случилось.
А эта морщинистая, полная старуха – баба Светлоча. И она появилась откуда-то, где так давно скрывалась. Мирава хотела повиниться, что так долго не навещала ее, но… Боги, это же Заранка! Как похорошела! Какая доброта появилась в улыбке румяных губ – сроду у нее такой не было.
Каким теплом сияют глаза! Не дева, а солнышко…
А вот и еще одно лицо… Вслед за Заранкой появилась сама Мирава – или другая, похожая на нее, как отражение в воде.
И тогда Мирава осознала, что такое видит. Она видит тех своих родичей, что ждут ее на том свете. Отец, баба Светлоча, Звездана, Светлава – сестра, о которой она всю жизнь не знала. Ее наполняла радость, облегчение, любовь… но вместе с ними пришло тревожное чувство.
Там, внизу, во тьме, она забыла что-то не менее важное. Еще более важное. Самое важное, что у нее есть.
«Сестры мои… – хотела сказать Мирава, но губы не шевелились, будто замерзли. – Мать сказала… у судениц мужей не бывает, – продолжала она, за неимением языка с огромным усилием выталкивая каждое слово из сердца, чтобы услышали те, кто может передать ее желание богам. – Я не хочу… быть суденицей. Мне не надо… того наследства.
