Ведь я его уже знала, и понимала, что это завеса. Он пытался скрыть свои истинные чувства.
А я была не уверена, что готова эту завесу сорвать. Потому что там может быть всякое.
Мы не разговаривали. Сжав в кулаке край покрывала, он медленно стащил его с меня. А я… сама не ожидала, что почувствую столь сильную жажду его прикосновений.
То, что происходило между нами ночью сложно было назвать занятием любовью. Да и определение “трахаться” было бы не совсем уместным.
Это был сольный танец вдвоём. Он думал о своём, а я о своём.
Будто мы были чужими людьми, что встретились где-то в темноте.
А после Нафиз встал и ушёл так же молча, как и пришёл.
Я же не знала, что чувствую. Вчера моя душа рвалась на куски после нашего острого, эмоционально – болезненного отчаянного секса, а сегодня в ней царила пустота.
Непонимание.
Кто мы друг другу?
Муж и жена. Родители ребёнка. Но… кто мы друг для друга? Что нас ждёт? К чему мы придём?
Сейчас это были вопросы без ответов.
Весь следующий день я тоже провела с сыном, а пока он спал, писала.
Текст лился так легко, будто он был накоплен где-то за грудиной, ждал своего часа, ждал этого выхода на бумагу, облечения в слова. Становилось легче.
А ночью Нафиз снова пришёл. И снова всё повторилось, за исключением того, что, уходя, он тихо приказал:
– Впредь ложись в постель без одежды.
Так я и делала. А он так и приходил каждую ночь. Мы молча занимались сексом, а потом Нафиз уходил. Секс наш стал ярче, эмоциональнее, вздохи громче, взгляды глаза в глаза жарче, а пальцы, сжатые на покрывале, крепче.
Но мы не говорили.
А на десятую ночь он не пришёл.
Я ждала. Сначала в постели, потом, набросив халат, у окна, потом снова в постели. Уснула около двух часов ночи, так и не дождавшись.
А утром проснулась с горьким чувством ревности.
Почему он не пришёл? Устал от меня? Был с ней?
В первую ночь я думала, что буду рада, если Нафиз оставит меня в покое, забудет обо мне. Своей цели я добилась – была рядом с сыном, никто по времени меня не ограничивал.
Но зудящее чувство не оставляло меня в покое. Оно сначала кололо, потом жгло, а потом и вовсе стало невыносимым.
За завтраком я наблюдала за Рамирой, которая была такой же тихой и печальной, как и все предыдущие дни. Никакой искры. Никакой вспышки, которая непременно бы появилась, если бы шейх провёл ночь с ней. Ничего.
А когда он не пришёл и в следующую ночь, и днём его тоже было не видно, на сердце стало как-то неспокойно.
