Поэтому я медленно вошла и позвала Петю.
– Сынок, привет.
Малыш мой вздрогнул и поднял глазки.
– Мама! – выкрикнул и, вскочив, бросился навстречу."
"И тут я уже себя останавливать не стала. Подалась к нему, подхватила на руки и закружила. А потом прижала к груди крепко-крепко, как мечтала все эти долгие часы разлуки. Расцеловала и снова прижала к себе, утонув в самом родном в мире запахе.
– Мой маленький, мой хороший, – прошептала, пряча от него слёзы. – Мой сладкий! Как ты? У тебя всё хорошо?
Я опустилась на ковёр, на котором он играл, но со своих колен Петю не отпустила.
Да и он сам ко мне будто приклеился.
– Папа сказал, ты заболела. Я волновался.
– Я…
Я ощутила настоящий шок. Мой сын, который почти не разговаривал, вдруг заговорил предложениями! Я понимала, что на это повлиял сильнейший стресс разлуки с матерью, но не могла не оставить его без похвалы.
– Петя, ты разговариваешь! Какой ты умница! Я так тобой горжусь!
– Тебе уже лучше? – в его чистых глазах снова блеснула тревога.
– Да, солнышко, намного! Прости, что не могла быть рядом.
В ответ он снова крепко обнял меня, а я всё ещё не верила, что у нас получился полноценный словесный разговор.
– Папа сказал, что я теперь не Петя. Меня зовут Хажира, – он выговорил это с большим трудом, но с не менее большей важностью, задрав носик и выпятив грудь. – Да, папа?
Петя посмотрел мне за спину, и только сейчас я, резко обернувшись, поняла, что мы в комнате не одни. Чуть дальше в кресле сидел Нафиз.
В лёгких белых брюках и расстёгнутой до середины груди белой рубашке, такой, каким я помнила его ещё из Таиланда. Он сидел, забросив одну ступню на колено и внимательно за нами наблюдал.
– Да, сын. И мама тоже будет тебя так называть теперь, – ответил он.
Его голос был бархатным и спокойным. Так он когда-то разговаривал со мной. И это совершенно отличалось от тех ледяных интонаций, которые я услышала в своей комнате заточения.
Внутри потянуло. Заскребло болезненно и тяжко.
Горечь сожаления обожгла язык. Ведь этот мужчина мог бы быть со мною так же ласков, как когда-то. Смотреть с той же нежностью, что и когда-то.
Но в это “когда-то” я приняла определённые решения, и сейчас была не готова признать, что жалею о них. Поступить так казалось мне верным, правильным. А себе я привыкла доверять.
Но это не исключало того, что мне действительно было больно от того, как ко мне сейчас относился Нафиз. Я ведь любила его.
