Хмель свободы

Высмотрев снующего по залу полового в фартуке, Нестор встал у него на пути.

– Не подсобишь, браток? – спросил Нестор и сунул половому в руку несколько украинских карбованцев. Прежде чем ответить, половой скосил глаз на бумажки. Деньги были оккупационные.

– «Землекопов» у нас не шибко уважають, – пренебрежительно сказал он, имея в виду изображенного на ассигнациях селянина с лопатой. – А царских нема?

Нестор показал несколько «красненьких» с портретом Александра-миротворца.

– Так в чем нужда? – оценив платежеспособнось посетителя, спросил половой.

– Побыстрее червячка заморить. Вторые сутки не жрамши, ноги не несут.

У полового были очки с выпуклыми линзами, сквозь которые мутновато и страшно глядели увеличенные зрачки. Он глухо покашливал.

– Сидайте от сюда. – Половой подвел Махно к стоящему в сторонке столу. – Я тоже, браток, газами травленный. Под Варшавой. Мы б выстоялы. Но на нас столько того яду напустылы. Потом мени сказалы: почти мильон хлопцев полягло на Северо-Западному фронти… А мени повезло, всего одне легке сгорело.

Дохтора кажуть, ще года два проживу.

Махно уселся за стол.

– Держись, товарищ, – сказал он половому. – Держись, може, ще и вылечат. Щас новые лекарства есть. Ходят слухи, скоро люди до ста годов будут жить, а то й больше.

Фронтовик вздохнул и уже деловым тоном, но тоже почти в ухо, как своего, спросил:

– Шо заказывать будешь?

– А шо есть?

– Та все: яешня з шкваркамы, вареныкы, молочко топлёне, борщ з пампушкамы…

Нестор подавил голодную судорогу:

– Несы все!

Чуть позже, когда Нестор уже насытился и запивал вареники густым украинским компотом-узваром из сушеных фруктов, фронтовик в очках спросил:

– Только з Москвы?

Нестор даже поперхнулся:

– С чего ты взял? Я местный.

– Местни так не едять, – тихо заметил фронтовик. – Грошей нема. И говорка друга.

Махно рассмеялся. Конечно, документы его говорили о пребывании в московском госпитале. Но в родных местах он хотел походить на местного селянина. Не получалось.

Он посмотрел вслед половому: своими очками инвалид напоминал ему несколько неуклюжего, но сообразительного Лашкевича. Эх, хлопцы, изверги, братья по духу, где вы сейчас? Что с вами?.. А вот двух кровных, родных братьев уже нет. Загубили их германцы да паны. Горюй, не горюй, ничего не изменишь. Только кровь закрасит беду. Большая кровь.

На станции он долго ждал хоть какого-нибудь поезда, идущего в его края. Но поезда не было. Ни в ту, ни в другую сторону.