Хмель свободы

 – Заметив краем глаза какое-то шевеление в двери, Данилевский прервал свою речь и, чуть добавив в голос теплоты и торжественности, произнес: – Господа! Моя дочь Винцента!

Винцуся во всей прелести своих восемнадцати лет появилась в зале. Смутившись при виде такой большой мужской компании, она тем не менее старалась держать себя в руках. На ней было простое черное, но весьма пикантное платье. К ее волосам, в знак траура, была приколота темно-бордовая лента.

В ее осанке угадывались польская смелость и горделивость – качества, которые в свое время позволили юной Марине Мнишек вскружить головы обоим Лжедмитриям, и в то же время чувствовалась застенчивость украинской селянки.

В сочетании с цветущей красотой – смесь умопомрачительная.

Все мужчины встали и, если бы не печальное известие, несомненно, зааплодировали бы. Немецкий полковник, немолодой, багроволицый, хотел что-то сказать, но слова как будто застряли у него в груди.

– Как это… Дие унердшонхейт? – Полковник вопросительно взглянул на переводчика.

– Неземная красота, – подсказал переводчик.

– Вот… несем-ная кра-зота! – громко произнес полковник.

– Да, Винцуся – гордость и утешение для такого вдовца, как я, – сказал Данилевский, довольный общим восхищением. – Бог рано отнял у меня жену, но наградил прекрасными детьми!..

Винцента сдержанно поклонилась и присела подле отца.

– Но вернемся к нашей печальной новости. Циничная жестокость, проявленная большевиками, призывает нас к объединению.

Кто бы ты ни был: петлюровец или немец-колонист, австриец или гетманец… всем нам надо быть вместе. Не сумеем сейчас выполоть с нашего поля кровавое семя, будем десятилетия, а то и столетия собирать кровавый урожай!..

Данилевский смолк. В зале стало совсем тихо. Слуги, мягко ступая по коврам, разносили бокалы с напитками.

Нестор заметил, что сидящая неподалеку Винцента украдкой рассматривает его, и растерялся. Узнает? Не узнает? Если узнает, что сделает? Как ему не хотелось, чтоб она узнала его, эта девочка из далекого детства, спасшая его тогда от плетей и позора, превратившаяся сейчас в красавицу, каких он в своей жизни не видел.

Они словно играли в прятки: когда он разглядывал ее, она отводила глаза. И наоборот.

– Я надеялся, господа, вскоре собрать вас, – сказал Данилевский, – чтобы отметить в нашем дружеском кругу радостное событие – восемнадцатилетие ангела моей души Винцуси.