Хмель свободы

Стол, за которым сидели Шомпер и еще двое неизвестных Махно анархистов-теоретиков, тоже был покрыт черной скатертью, отчего создавалось впечатление, будто это не собрание, а гражданская панихида. Впрочем, такое впечатление могло возникнуть лишь у посторонних, не знакомых с символикой анархизма.

Лектор Всеволод Волин-Эйхенбаум продолжал:

– …но наполненный «героическим пессимизмом», понимая, с нашей точки зрения, абсурдную неизбежность гибели, прорывается к торжеству свободы, вольному плаванию индивидуума в море условностей и предписаний, к сохранению раскрепощенного «я» в условиях, когда грубая сила стремится подавить эту тягу, усматривая в самом существовании такого индивидуума корпус деликти![2] – Всеволод Волин обвел глазами аудиторию, многозначительно добавил: – Мы-то с вами хорошо знаем, что это такое… На себе испытали.

Зал зааплодировал. Все, кроме Махно, для которого речь Волина была слишком туманна.

Сольский наклонился к нему, пояснил:

– Вникай! Сразу не понять! Иносказания, намеки! Одно слово: Волин-Эйхенбаум! Голова.

Волин между тем, попив водички из треснутого мутного стакана, стоящего рядом с графином, поклонился собравшимся и продолжил:

– Знаменитое древнеримское и, что для нас важнее всего, ницшеанское «амор фати»[3] могло бы быть начертано на нашем с вами знамени, ибо только с таким пониманием, выраженным этими великими людьми, заблудшими, но инстинктивными анархистами, мы можем выстоять в нелегких условиях, в этом нашем циркулус витиозус…[4]

Вновь раздались аплодисменты.

– Глубоко, глубоко проникает! – восхищенно прошептал Сольский. – Как он их бьет!

– Кого? – спросил Нестор.

– Да большевиков.

– Я шо-то не заметил.

Волин продолжал разглагольствовать, но Нестор перестал его слушать, разглядывал собравшихся. Это были молодые и не очень молодые московские интеллигенты, «революционеры духа», выброшенные за борт потоком не подчинившейся им жизни.

Он встал и, сопровождаемый удивленными и раздраженными взглядами слушателей, вышел на улицу. Постоял, размышляя.

Напротив, на другой стороне улицы, увидел очередь у продуктовой лавки. Крики. Давка. Драка…"

"Аршинов вышел вслед за Нестором, не желая оставлять его одного.

– Не понимаю, Петр Андреевич, – сказал Махно, – ты же из наших, из катеринославских.