Хочу тебя любить

Пятницу, безусловно, жду, как праздника. Как обычно, с утра собираю сумку со сменкой, беру ноут и кое-какие конспекты. Закидываю все это сразу же к Бойке на заднее сиденье. Отъезжая, он поглядывает на меня, будто на невесть какое лакомство. Заруливает в какой-то закуток между зданиями. Снова целуемся, как одурелые.

– Сколько ты собираешься издеваться надо мной, Любомирова? – сжимая мой затылок, напирает Кир.

Я в ответ прочесываю ногтями его короткие колючие волосы.

– В смысле?

– В смысле без смысла все это… Хочу, чтобы всегда рядом была.

– Угу… Я тоже… Когда-нибудь…

– Когда-нибудь… Когда?

Смеюсь, чтобы разрядить обстановку.

– Может, когда ты научишься опускать крышку унитаза, вытираться как все люди полотенцем, а не мокрым ходить…

Я дразнюсь, а лицо Кира становится сердитым.

– Что еще? Ну? Продолжай, – давит в своей привычной агрессивной манере. – Я записываю, – постукивает пальцем по виску."

"– Относить тарелку в раковину, закрывать шампунь и другие тюбики… Ах, не щекочи! Ах… Бойка! – пытаюсь извернуться, но от него, конечно, нереально избавиться.

Он тотчас останавливается.

– Дальше, – подгоняет, когда у меня уже все мысли разбежались.

– Дальше я еще не придумала!

– Когда придумаешь?

– Когда, когда… Когда-нибудь!

– Варвар, – тихо выдыхает он, скатывая взгляд на мои губы.

– Когда ты забудешь все кликухи и будешь называть меня исключительно «Варя»! Вот! Еще один пункт.

Кир снова постукивает пальцем по виску, мол, запомнил.

И выдвигает:

– Дальше.

– Нет, не исключительно, – спохватываюсь я. – Поправка!

– Как еще?

– Придумай как-то нежно, – требую и краснею.

Так стыдно, что даже глаза слезятся. Знаю, что они блестят сейчас, но я моргаю и не разрываю зрительный контакт.

Бойка смотрит долго. Думает, неторопливо исследуя мое пылающее лицо. Потом сам себе кивает. Горячая ладонь соскальзывает с моего затылка на лопатки и, надавливая, подталкивает вперед.

– Если прям на кекс ванильный изойти, – кривовато ухмыляется, выдавая свое смущение. Быстро гаснет эта показная эмоция, когда он тянет шумно кислород. – Я бы мог тебя назвать… –  выразительно сглатывает. – Родная.

– Ага, – едва хватает дыхания выговорить. Еще и кивнуть умудряюсь. Все в груди сжимается и горит. Жар-птица одобряет.