Хочу тебя любить

– М-м-м-м…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В воскресенье у нас всегда так. Спешим насытиться. Не знаю, как Кир выдерживает, а у меня еще два-три дня все мышцы ноют.

После очередного захода, душа и ужина с трудом заставляем себя пару часов поработать. Мы на эти деньги живем, да и, что не менее важно, несем ответственность перед огромной группой людей.

– Спасибо, – выдыхаю машинально и опускаюсь в свободное кресло. Кир, отрываясь от своего монитора, непонимающе смотрит на меня. Указываю на свой ноут.

– Ты принес из кухни? – Он мотает головой. – Странно… Я уверена, что оставляла его там.

– Должно быть, не только у меня сегодня проблемы с памятью, – ухмыляется Бойка. – Он стоял здесь, когда мы пришли.

– Нет же…

– Да же.

– Хм… Ну, может… – стараюсь не зацикливаться и не характеризовать этот поступок как первый звоночек своего отрыва от реальности. Все под контролем, бывает со всеми. И со мной тоже может быть. Иногда. – Мама написала, – сообщаю Киру, пока подгружаются системы.

– Они прилетели, – Бойка не выказывает никакой реакции. Даже не поворачивается ко мне. – Может, схожу к ним завтра вечером. Мама очень звала.

– Зачем?

– Написала, что соскучилась.

– А ты?

– Не знаю. Три недели ее не видела, – бросаю неопределенно.

Кир как-то чересчур цинично хмыкает. Но сразу же предлагает:

– Подкину тебя и заберу.

– Спасибо.

Так и делаем. Во двор Бойка не заезжает. Притормаживает около соседнего дома. Целую его, прежде чем выскочить, машу на прощание и вдруг, едва его тачка скрывается из виду, ощущаю, как внутри возникает какая-то необъяснимая тревога.

Будто хрупкая емкость с жидкостью, она болтается во мне и на каждом движении грозит лопнуть.

Я осторожна и сдержана. Иду уверенно, но неторопливо.

Это пройдет. Я смогу.

Вхожу в дом без стука. Не крадусь, конечно, но так получается, что никто не слышит и навстречу мне не выходит. Ориентируюсь исключительно на интуицию, направляюсь в сторону кухни.

– Ничего ей не говори, – долетает до меня какое-то указание отчима.

– Я сам решу вопрос.

– Вообще ничего? – голос мамы так тих, с трудом удается расслышать.

– Для тебя этого не было, – высекает Ренат Ильдарович еще жестче.

Та хрупкая оболочка, в которой содержалась моя тревога, лопается, и грудь мне заливает горячая и горькая субстанция. Я не могу знать, о ком ведется разговор, все эти ощущения безотчетны и непреодолимы. Каждый удар сердца, как раскат грома. Бах, бах, бах… Шаг в такт. Не останавливаюсь.