Хорошая девочка

– Какого, я спрашиваю, хрена? Андрей!

Андрей?

Я распахиваю глаза и понимаю, что мой нос утыкается в грудь. Не в мою, конечно. Чужую. И твердую. Медленно, с опаской скольжу взглядом вверх и наблюдаю, как просыпается Аполлонов. Как он несколько раз растерянно хлопает глазами, затем убирает упавшие на лоб волосы и лишь после фокусирует взгляд на мне. На мне и на своих руках, которые тоже на мне.

Мы спали в обнимку на узкой односпальной кровати. Как так вышло? В ужасе оглядываюсь по сторонам, замечаю диван, который должен был стать пристанищем Андрея Григорьевича, а на нем большое темное пятно по центру.

Значит, судя по тому, что я лежу под одеялом, а Андрей поверх него, ему негде было спать, и он… просто прилег со мной рядом?

– Я уснул с кофе в руке и опрокинул его на диван, – бормочет он, прижав растопыренную ладонь к глазам.

– Хорошо, что не на ноутбук, – кажется, одними губами шепчу я в ответ, позабыв о том, что мы вообще здесь не одни.

– Не берите в голову, это… – Аполлонов машет в мою сторону, снова перейдя на «вы».

 – Случайно… во сне.

Я киваю, и вот теперь наше внимание переходит на Карину, которая стоит в своем испачканном вином костюме и смотрит на нас во все глаза.

– Андрей, что это значит? Кто она? – Я поднимаю голову, и наконец Карина может меня рассмотреть. – Ах ты… Мы же пили вместе! Я же всю душу тебе, а ты… как он! Еще подружку из себя изображала!

Никого я из себя не изображала. Но толком не успеваю подумать об этом, как в нас прилетает кроссовка. И следом еще одна.

А Андрей тут же вскакивает, потому что Карина выливает на него воду из электрического чайника. К счастью, холодную."

"– Карина, твою мать! – Аполлонов стоит посреди комнаты мокрый и с усталым вздохом вытирает рукой лицо. Карина же, разрыдавшись (и, слава богу, не прикончив меня), уже выбегает из домика.

Что. За. Треш.

Андрей мчится за ней. Я наблюдаю из окна. И не я одна наблюдаю. Их ссора с жалостливыми признаниями в любви со стороны Карины становится достоянием общественности и явно будет обсуждаться еще не один день.

Как, впрочем, и мое скандальное участие в ней. Потому что, когда я спускаюсь по ступеням вниз, то чувствую на себе десятки взглядов. И самый главный – голицынский. Он смачно целует девчонку (совсем не ту, что вчера вошла к нему в бордель) и уже спешит ко мне. Закидывает руку на мое плечо и ведет подальше от всех.

– Ну рассказывай, как ты совратила Иванушку, сестричка.

– Нечего рассказывать, – шиплю я в ответ.

– Не ве-рю.