Покинув Эшбери-Хаус, она должна вернуть платье, заплатить хозяину и сбегать на рынок.
Но она зашла слишком далеко, чтобы теперь отступить.
Эмма расправила плечи.
– Ваша светлость, вы назвали мою работу отрыжкой единорога. Вы потребовали, чтобы я разделась за деньги. Вы заявили, что готовы сделать меня герцогиней и что я должна лечь с вами в постель в понедельник. Этот разговор совершенно лишен смысла и является для меня унизительным. Могу лишь заключить, что вы надо мной насмехаетесь.
Он презрительно дернул плечом:
– Затворник, обезображенный шрамами, имеет право немного развлечься.
– А как же ваше расписание: «попойка, игра в бадминтон»? Разве этого не достаточно? – Теперь она утратила всякое терпение. Эмма любила кого-нибудь подразнить: могла даже над собой посмеяться, – но у нее не было ни малейшего желания становиться объектом жестокой насмешки. – Я начинаю подозревать, что у мисс Уортинг были определенные резоны, чтобы расстаться с вами. Вы просто…
– Омерзительный тип, – подсказал герцог. – Отвратительный.
Настоящее чудовище.
– Вы несносны.
Он озадаченно хмыкнул:
– Значит, вы не в восторге от моих личных качеств? Как мило.
Эмма в отчаянии вскинула руки:
– Ваша светлость, я больше не стану вам докучать. Сейчас подойду к письменному столу, возьму деньги и уйду. Медленно.
Двигаясь с предельной осторожностью, девушка подошла к столу и остановилась в ярде от герцога, который стоял по другую сторону. Все так же глядя ему в глаза, она схватила свои два фунта три шиллинга, затем, изобразив мгновенный реверанс, повернулась, чтобы уйти.
Он схватил ее за руку:
– Не уходите!
Эмма обернулась и взглянула на Эшбери в крайнем изумлении.
Соприкосновение их рук было подобно электрическому разряду. Казалось, посыпались искры. И эта сила не принадлежала ни ей, ни ему, но пронзала пространство между ними. У Эммы заныли кости, дыхание и пульс замерли: ей казалось, что с нее сорвали покров, обнажив не тело, но самую суть ее существа.
Похоже, герцог был изумлен не меньше. Его пронзительные синие глаза вопрошали.
Потом он бросил смущенный взгляд на свою руку, будто недоумевая, как так вышло, что он сжимает ее ладонь.
И на секунду сердцу Эммы почудилось нечто безумное и несообразное. Будто перед ней совсем не тот циничный и ожесточенный человек, каким кажется. Что под маской «до и после», надетой на его лицо, скрывается мужчина страдающий и одинокий, душа которого осталась чистой, несмотря ни на что.
«Не верь, Эмма! Твое сердце слишком неразумно».
