Сил, чтобы встать не было, руки и ноги буквально ходуном ходили. Я едва села, вскользь отметив, что тропа все еще открыта. Значит, путь обратно есть, и неважно, что проход не столь широкий, как должен быть.
– Где Виктран?
И только после этого подняла голову. Аджай стоял прямо передо мной, чуть заслоняя собой солнечные лучи. И вид у него был – краше в гроб кладут. Не ошибусь, если скажу, что на ноги он поднялся лишь перед моим появлением. А затем случилось то, что заставило меня кричать. Кричать так сильно, как я ни в этой, ни в той жизни не кричала.
Узнав о гибели Вити, держалась, плакала разве что втихушку, постоянно напоминая себе о сыне. Выла только на могиле Сергея Денисовича – его отца. Выла так, что мой сын соскребал меня с земли и всерьез опасался, что мать умом тронулась. Но по сравнению с тем, какой ужас и какая боль накрыли сейчас – то были цветочки!
За спиной Аджая взметнулась черная туча, непроглядная чернильная тьма. И лишь спустя несколько секунд я сообразила, что это не туча – это стена! Всего в шаге позади мужчины.
Плотная, опасная, дышащая смертью и смрадом. И мне не нужен был ответ Аджая, чтобы понять – Виктран там, с той стороны стены…
– Стойте! Анастейзи!
Глава 17
«Всему свое время» – эти слова стали для меня не то чтобы утешением, скорее, молитвой, позволяющей ненадолго утихомирить чувства, бушевавшие в моей душе.
Вставать поутру, заниматься делами, тетешкать детей и раздавать приказы. Работать весь день, как проклятая, и ложиться в кровать, напоминая себе – еще не все потеряно.
Чему быть, того не миновать. Никак. Все предопределено. Ты не можешь подстелить соломку там, куда упадешь. Просто оттого, что не в наших силах постоянно предвидеть, где именно произойдет падение.
Смирение. Вот, что осталось мне. Покорность. Так было нужно. Именно вот так мироздание решило. Череда событий, произошедших в нужное для вселенной время. На богов надейся, а сам не плошай.
Виктран все равно бы туда ушел. Остановить не смог бы никто, даже та, которую он назвал любимой.
Я сожалела не о том, что пустила его в Погребенный город. О жадности и собственной скупости жалела!
Старая дура! Любви мне не надо? Тело пусть молодое, да душа привыкла в одиночку ночи коротать? И мужчину подле себя никак не видела? Ха!
Когда же шкура Анестезии Падловны так к телу приросла, что я себя под ней найти не смогла? Истинные свои желания и надежды! Оставив лишь ехидство, злую иронию и стальной стержень, несгибаемый.
