И сейчас даже старше моего нынешнего тела. Но Витя… На Земле мне должно было исполниться семьдесят пять лет. Последний день, о котором я помню – это второе ноября две тысячи восемнадцатого года. Я легла спать, а проснулась уже здесь.
– Я… я видел твою смерть. Во время ритуала пробуждения. Так получилось, что мне показали этот момент, смутно, без лиц… Ты была в машине скорой помощи с сыном, прощалась и говорила о своей любви.
– Вот как… Сережка был рядом... Я бы предпочла, чтобы он не видел, как я умираю.
– Сережка?
– Ты всегда восхищался своим отцом. Когда я давала имя сыну, то еще не знала, насколько ты прав в своих суждениях о нем. Сергей Денисович... – мой голос сорвался. – Он был и мне отцом, Вить… Как сложно признаваться в собственной глупости, ставшей роковой. Как сложно признавать, что ошиблась. Еще сложнее проговорить это вслух, сказать тому, перед кем грешна. И пусть прошло много лет, и пусть жизнь уже вторая, а все одно… Я будто сбросила груз прожитых на Земле лет и ощущала себя провинившейся школьницей, а не старухой.
– Я ушла не к другому мужчине. Та справка из Загса – розыгрыш твоей матери. Жестокий розыгрыш, да. Но она верила, что тогда ты перестанешь искать меня и женишься на Аксюшке.
– Ты… Откуда?"
"– Я ушла, потому что возомнила себя самой умной. Дура как есть... Решила за нас двоих, так и не найдя в себе сил, чтобы признаться в том, что ношу дитя под сердцем. Я собиралась в спешке, зная, что ты упрям и точно вернешься после поездки к родителям.
Сбежала, уговаривая себя, что так правильно. Что у тебя вся жизнь впереди, и ты найдешь себе другую девушку, подходящую по возрасту и статусу, ту, которая устроит твоих родителей, с которой ты будешь счастлив. Наличие внебрачного ребенка могло помешать этому, а меня ни одна сила не заставила бы избавиться от дитя… Ты был слишком категоричным и правильным, таким юным и порывистым, а я не хотела рушить твою жизнь… И замуж бы за тебя не пошла. Наша встреча казалась мне ошибкой, но то, что я позволила себе слабость, было только моей проблемой…
– Погоди… Не части! Сережка – мой сын?Я не хотела плакать, оно само получилось.
Я уже и не помню, чтобы когда-то перед кем-то так робела и боялась. Боялась до ужаса. И пусть сделанного не воротишь, но что ж так жутко-то? Богов не побоялась, а вот правду сказать любимому человеку стыдно и страшно! Вот тебе и Анестезия Падловна… Впрочем, перед Виктором я никогда не стеснялась быть слабой.
