— Моим дочерям, ушедшим в дома мужей, я завещаю две шкатулки драгоценностей, оставшихся от моей супруги, — зачитывал поверенный монотонно и тут же выложил на стол два одинаковых ларца. — Завещаю выбрать ларцы не глядя и не открывая, их содержимое равнозначно по стоимости, но что именно кому достанется пусть решит случай.
— Папа боялся, что мы перессоримся, если попытаемся разделить драгоценности самостоятельно, — всхлипнула одна из женщин.
Вторая лишь вздохнула. Они без колебаний взяли каждая по шкатулке и продолжили ждать окончания чтения завещания.
— А также своим дочерям я оставляю по вкладу в размере семь тысяч золотых, размещенных в ценных бумагах и банковских векселях, которые они смогут передать своим детям или распоряжаться по своему желанию, — закончил поверенный и отложил очередной лист, взялся за новый. — Моему другу Френсису Парфору я завещаю свою коллекцию алкоголя. И здесь послание от генерала: «жаль, что мы не успели распить еще по бутылочке вместе, выпей за то, чтобы Боги подарили мне счастливое перерождение».
— Ох, старый пройдоха, — покачал головой пожилой мужчина, который присутствовал в кабинете.
— Наконец, Джонатану Ренслиру, моему единственному сыну, я завещаю свой дом в столице, имение, вклад в первом столичном банке и все движимое и недвижимое имущество, за исключением завещанного другим лицам.
Я замер ни жив, ни мертв, пораженный услышанным:
— Но… он же… я же… не Ренслир, он меня не признал, — пробормотал я растерянно.
— О чем вы, молодой человек? Документы о вашем принятии в род подписаны еще десять лет назад, — удивленно посмотрел на меня поверх очков поверенный.
"
"Я сидел, будто пыльным мешком ударенный, почти не слыша, как шипели мои сводные сестры, как сыпали насмешками и колкостями их мужья, а поверенный и господин Парфор выпроводили их из дома. Я смотрел в пустоту, пока друг отца копался в его столе, доставая графин с золотистой жидкостью, он плеснул немного в бокал и сунул мне в руку.
— Ничего-ничего, сынок, я понимаю, потерять отца в твоем возрасте — это серьезный удар, — похлопал он меня по плечу.
— Почему он не сказал мне, что принял в род? Я… все это время… — я даже не был в силах выразить то, что чувствую.
— Упрямец. Он всегда был очень упрям. Говорил, что это наследие Ренслиров, и он в полной мере видит эту черту в тебе, — Парфор налили и себе, отсалютовав мне, выпил, не чокаясь.
— Там… на похоронах говорили, что это я довел его до смерти…
— Больше слушай дураков, — фыркнул он.
