Глава 32
Я оторопело смотрю, как он пытается то ли приподняться, то ли перевернуться за счёт рук, однако сил не хватает, и Даниэль упрямо дёргается, но только выбивается из сил. Ну вот что с ним делать?
– Даниэль, подожди, – прошу я.
– Ыа йам, – рявкает он с отчаянной злостью.
Мда.
– Сам так сам, – миролюбиво соглашаюсь я и прикусываю язык, чтобы удержать за зубами очередной непрошеный совет. Даниэль явно не в том состоянии, чтобы услышать и согласиться.
Я очень сомневаюсь насчёт ""сам"". Дышит он уже тяжело, а мраморный пол холодный.
Даниэль опускает голову, упирается лбом в камень. Но помощи не просит. Ну да, после такого грозного рыка просить втройне неловко.
Глупое упрямство, но то, что Даниэль не ноет, не требует, вызывает уважение, и я про себя вздыхаю. Вот что делать? Тон Даниэля был мне неприятен, но я бы тоже рыкнула на любого, кто застал меня в таком щекотливом положении.
Надо что-то такое сказать, чтобы Даниэль мог принять помощь, не теряя лица.
Только вот я рта открыть не успеваю.
– Уйи!
– Уйти? – переспрашиваю я.
Не в силах ответить, Даниэль приподнимает голову и кивает.
– Как скажешь. Когда понадоблюсь, зови, – хоть кто-то из нас должен сохранять разум, но получается у меня откровенно плохо, и я срываюсь, едко добавляю. – Пожалуйста, не застудись.
Даниэль шипит что-то совсем неразборчивое.
Ну, как хочет. Я ему не мамочка, а он не малое дитя. Я спокойно отворачиваюсь и ухожу обратно на кухню к своему остывшему чаю. Опять восседать на табурете, да?
Тьфу.
Я подогреваю чай.
На табурет я не сажусь, подхожу к небольшому окошку с унылым видом на хозяйственные постройки и краешек неухоженного сада. Дорожки тоже давно не видели ухода, и между плитами прорывается трава. На ветку ближайшего куста приземляется хохлатая чёрно-белая птица размером с ворону. Вскоре прилетает ещё одна и – надо же – держит в клюве серебристую рыбёшку. Картинка за окном оживает и больше не кажется унылой.
Я с удовольствием наблюдаю за пернатой парочкой, пока из холла не доносится вымученное:
– Ианка!
Надо полагать, ""Бьянка""?
Я делаю последний глоток, ставлю чашку на стол и выхожу:
– Даниэль?
В холле кое-что изменилось.
Даниэль уже не лежит, он всё-таки справился и теперь сидит, привалившись к дивану, бёдра прикрыты простынкой, голова запрокинута на сиденье, ну и дышит Даниэль как паровоз.
– Да? – я останавливаюсь на расстоянии.
Он переводит взгляд на меня и жестом просит подкатить кресло на самодельной платформе с колёсиками.
