– Ох, что-то плохое у меня предчувствие, – покачала головой Милдрет. – Как бы нас в колдовстве не обвинили.
– За вкусную пищу-то? – усмехнулась я. – Не думаю, что местные охотники на ведьм не любят хорошо поесть. Как попробуют хлебушек или пирог с яблоками, их же за уши не оттянешь.
– Пирог?
– Подожди, – отмахнулась я. – Пока что я за хлеб переживаю. Если все получится, то и до пирогов дойдем.
– Что-то меня аж трясет, – пожаловалась Милдрет. – Пойду пока тебе в кладовке полотно найду для платья. А ты грязную воду вылей и дохлых тараканов выкинь.
Пора, кстати, ловушки зарядить. Так-то, когда эти усатые по чистым столам не ползают, таверна и правда как-то солиднее выглядит.
…И вот настало время извлечения хлеба из очага. Я взяла две тряпки, вытащила из очага горячий железный противень…
И шмыгнула носом, чувствуя, что очень хочу заплакать.
Хлеб подгорел и выглядел, мягко говоря, не очень. Так, крупные ляпки на примитивном противне с черной коркой поверху.
– Так. И как это блюдо называется? – немного иронично спросила Милдрет.
– Брак это блюдо называется, – проговорила я.
И разрыдалась.
Сказалось все – и нервное напряжение последних дней, и усталость от тяжелой работы, и беспросветность будущего без телефонов, телевидения, автомобилей и элементарной возможности как следует помыться под горячим душем.
Я села на еще сырую лавку, спрятала лицо в ладони и рыдала так, что, наверно, вполне могла превратиться в мумию, лишившись всей воды в организме.
Да, это была истерика!
И не по поводу неполучившегося хлеба.
А потому, что до меня наконец дошло: теперь я до самой смерти вынуждена буду жить в этом грязном, вонючем, темном Средневековье…
Я была на грани сумасшествия, так меня крутила нервная трясучка… как вдруг я услышала громкое чавканье. Смачное такое, с которым поросята в деревне хомячат отруби, куда щедрая хозяйка добавила всяких вкусняшек.
От удивления я даже зареванное лицо из ладоней вытащила поглядеть, кому это настолько по фигу мое нервное состояние.
Свинью, что ли, Милдрет притащила в таверну, пока я тут заходилась в слезах и соплях?
Это была не свинья.
Это была Милдрет, которая трескала мой хлеб с выражением истинного наслаждения на полном лице. Горелые корки валялись на противне, а хозяйка таверны, не запивая, наворачивала сердцевину корявой булки, душевно чавкая и аж постанывая от удовольствия.
Наконец булка была стрескана. Милдрет повернула голову и посмотрела на меня масляными глазами.
