— Не помог ли милейший доктор…
— Мы записали это как несчастный случай в обращении с оружием, иначе вашего батюшку не похоронили бы на освященной земле, — сказал Стрельцов. — Но это несомненно было самоубийство. Следы пороха на стреляющей руке, отпечаток дула у виска, характерный ожог вокруг входного отверстия… Еще раз прошу прощения, Анастасия Павловна. Такие подробности не для женских ушей, тем более не для ушей дочери.
— Кажется, мы с вами уже убедились, что у моей жены нервы покрепче, чем у нас обоих вместе взятых, — усмехнулся Виктор.
— Я съезжу в Отрадное, изучу записки доктора, чтобы прояснить его мотивы, — сказал Стрельцов. — Тем более мне все равно придется это сделать, чтобы предоставить подробный отчет. Не каждый день один дворянин стреляет в другого при толпе свидетелей.
Виктор пожал плечами.
— Не могу сказать, что эта смерть сильно отяготит мою совесть.
Карантин сняли через десять дней. Еще через три дня Стрельцов привез к нам пухлую папку и, вручая ее мне, сказал:
— Я решил, что эти факты не повлияют на общую канву событий, но, став общеизвестными при расследовании, могут очень нехорошо отразиться на репутации вашей семьи.
Незаконные дети, конечно, дело нередкое, но после скандалов, связанных с вашим батюшкой и вашим разводом, всплывшие похождения вашего деда…
— Просто добьют репутацию нашей семьи, — закончила за него я. — Но дед-то что учудил?
Исправник вежливо улыбнулся:
— Прочтите сами, Анастасия Павловна. Я уже забыл. Знаете, когда приходится держать в уме столько подробностей, каждое новое преступление затмевает собой старые дела.
— Спасибо, — кивнула я, забирая папку. — Надеюсь, правосудие…
— Не беспокойтесь, есть вещи, которыми я не поступлюсь даже ради самых добрых знакомых, — очень серьезно ответил он.
Засиживаться в гостях у нас Стрельцов не стал, понимая, что мы захотим узнать, на что он намекал. И правильно сделал. Как ни симпатичен был мне молодой исправник, я умирала от любопытства.
Самым верхним документом в папке оказалась копия докладной записки Стрельцова, в которой он коротко описывал все, что успел натворить Зарецкий.
Я восхищенно покачала головой: он не исказил ни одного факта, не добавил от себя ни одной оценки, но собрано все было так, что гибель доктора от пули Виктора выглядела даже не самозащитой, а воздаянием свыше.
Дальше начиналось самое интересное. Все-таки привычка изливать душу в письмах и дневниках небезобидна: компромата на себя и других доктор хранил достаточно.
