Вон и колесо у повозки не выдержало её веса, за что моя предшественница жизнью поплатилась!
И тут одна мысль пришла мне в голову.
- А скажи, нянюшка, если бы я там, в реке утопла, кому бы моё наследство досталось?"
"- Пока ты под опекой монастыря, монастырю бы и досталась…
Я почувствовала, как напряглось тело женщины. Видимо, ей в голову пришла та же самая мысль, что и мне. Что неспроста я в реку сверзлась, знать, сестра не побоялась грех на душу взять за наследство моё.
- Ноги больше её не будет в нашей карете! Так ей утром и скажу, пусть восвояси воротается! До усадьбы всего ничего осталось.
Не будет у ней больше власти над деточкой моей! - горячилась нянюшка.
А я приподнялась на кровати, всматриваясь в тусклом свете догоравшей свечи, на дверь. Хлипенький запор, такой вышибить ничего не стоит!
Соскользнула с кровати, путаясь в юбке. Взяла колченогий табурет, вместе с тазом и кувшином поставила к самой двери. Удержать не удержит, но шума наделает! Что-то мне подсказывало, что сестра Лусинда так просто от идеи избавиться от меня не откажется, а сроку у неё осталось всего-то несколько часов.
Задула огарок свечи - ещё пожара нам не хватало, забралась назад на кровать, ближе к стенке, натянув одеяло до подбородка.
- Спи, нянюшка, спи. Силы нам ещё завтра понадобятся.
На узкой кровати было тесно, но зато тепло, по комнате всё так же гуляли сквозняки. И как только они здесь живут, в таком холоде?
Снизу доносился глухой шум, мужские выкрики, женский смех, позвякивание посуды. Думала, не засну, ведь до этого в повозке несколько часов кряду проспала.
Но, видимо, усталость и нервное напряжение взяли своё, и вскоре, словно закачавшись на волнах, я унеслась в сон.
В этот раз снился мне монастырь. Крохотная, чисто выбеленная, комнатка. Узкая кровать, шкаф, в котором заняты только две полки моими нехитрыми пожитками. Всю одежду мне выдавали в монастыре, своей-то у меня не было.
Стол, на котором лежат несколько церковных книг, затёртых от частого чтения. Я ещё не окончила читать утреннюю молитву, как дверь отворилась и рябая Феклуша, худая словно палка, заглянула в комнату.
- Каталина, собирайся скорее. Тебя мать-настоятельница к себе зовёт.
И вот я семеню за Фёклой по длинным каменным коридорам к кабинету матери-настоятельницы. Я всегда робела в присутствии этой строгой женщины. Сейчас её высокий красивый лоб хмурился. В молодости она, видимо, была очень хороша собой, даже годы не смогли стереть с её лица утончённые благородные черты.
