Влажно-высыхающие повязки сменились мазевыми, раны заживали, однако пока заставлять Петра хоть что-то делать такими руками или ходить на таких ногах было нельзя. Я боялась, что, изнывая от скуки, он снова запьет, но он и не заикался. Попросил только разрешения вставать да бывать на кухне, «чтоб хоть с какой живой душой поговорить». Марья не возражала, время от времени просила его что-нибудь подать или поставить ухватом горшок в печь. Плечо ее уже не давало о себе знать, но я не спешила разрешать ей работать в полную силу — пусть восстановится как следует.
Мы с Дуней молодые, здоровые, если что, и воду натаскаем, и тесто замесим.
Все же я строго-настрого запретила всем домочадцам упоминать при Петре спиртное и тем более предлагать — хоть «для сугреву», хоть по каким другим поводам. Не бывает бывших алкоголиков, бывают алкоголики «в завязке», и мне вовсе не хотелось провоцировать парня, который всерьез намеревался взяться за ум.
Чан, где выстаивалась брага из перемерзшей картошки, я поставила в одной из «господских» комнат, куда кучеру не было хода.
Картофельный самогон на вкус — редкостная гадость, но я затеяла его не в кулинарных, а в технических целях. Мне по-прежнему нужен был хоть какой-то антисептик. Нужно было чем-то обработать ящики для рассады — бабушка моя мыла их горячей водой с содой, но и соды здесь, как выяснилось, не знали. То есть, возможно, и знали какие-то ученые мужи, но не провинциальные помещики. Нужно было готовить лекарственные настойки — да хоть той же сирени.
Или, скажем, спиртовую вытяжку из хвои для профилактики парши и гнили, хотя хвою в теории можно и просто на воде настоять. Варенье, что было в погребе, переводить на самогон оказалось жалко: хоть оно и выглядело переваренным до невозможности, но вкуса не потеряло. Из части я поставила вино, которое тоже бродило сейчас в господских комнатах, подальше от носа Петра. Остальное отлично пошло в начинку для пирогов. Так что обнаружить за погребом два мешка промерзшей за зиму картошки — Марья только заохала, костеря на чем свет «помощничков» и собственный недогляд, — было очень кстати.
Я перебрала припасенные Настенькиной матерью семена — запасливая она была — и замочила часть, чтобы проверить всхожесть. Хоть они и хранились в погребе, все же не вечны. Капуста, морковь и укроп почти не взошли, не пророс и «семенной», отложенный маменькой горох — правда, прекрасно дал ростки тот, из которого Марья варила кашу. Свекла, редиска и перец оказались чуть лучше.
