— Зря барин меня подобрал. Отпустите, сделайте милость. Дайте помереть спокойно.
Марья покачала головой, Дуня воскликнула:
— Да чего ж ты это помирать вздумал!
Я вздохнула.
— Марья, Дуня, сходите свечей принесите побольше. И на столе поднос стоит с горшками, его тоже сюда.
Когда за ними закрылась дверь, я подвинула ближе табуретку, села напротив больного.
— Страшно тебе, Петя? Чем без рук да без ног, лучше сразу на тот свет? Еще и твои, думаешь, заждались там уже?
Он кивнул. Поднял руки, разглядывая кисти.
Пузыри разрослись, слились, рука выглядела надутой резиновой перчаткой.
— Больно было, когда доктор иголкой тыкал?
Он посмотрел на меня, удивленный сменой темы.
— Так это ж разве боль? Слепень и то сильней кусает.
— Но ты ее чувствовал, так? И видел, как кровь шла? — настаивала я. — Это значит, мясо внутри не отмерзло. Мертвому не больно и не кровит. Вот это вот, — я указала на пузырь, — сойдет. Знаешь, как после солнца шкура слазит? Может, и ногти сойдут, потом новые вырастут.
Может, рубцы останутся, но пока мышцы и кости целы — и руки, и ноги будут действовать.
— Не врете, барыня? — Он ойкнул, поняв, что сморозил. — Простите, не хотел…
— Не вру. Повезло тебе, Петя, очень повезло. Может, бог уберег, а может, твои решили, что незачем тебе к ним торопиться. Только если лечиться не будешь — пустишь по ветру это везение. Пузыри надо вскрыть, чтобы не загноились. Если загниют — все сгниет потом. Перевязать и в чистоте держать. Обещать, что непременно поздоровеешь, не буду: все под богом ходим.
Но что смогу — сделаю.
Я помолчала, давая ему осмыслить сказанное, и добавила:
— Будешь меня слушать или помирать пойдешь в конюшню? Только, помяни мое слово, на тот свет еще никто не опаздывал.
Уж я-то теперь это точно знаю.
— Буду. — Петр посмотрел на меня с такой надеждой, что мне страшно стало. Все же чересчур сложная штука — человеческое тело, слишком многое может пойти не так.
Но делать нечего. Я кликнула Марью и Дуню. Два шандала на пять свечей каждый, конечно, с бестеневой лампой не сравнились, но все же видно стало достаточно.
Мы подготовили все как нужно, я взялась за скальпель. Петр напрягся.
— Я не буду ничего отрезать, — пообещала я. — Только вскрою пузыри, и все. Потерпи.
Наконец, отмытый и перевязанный, пациент растянулся на лавке и почти сразу же задремал: устал от переживаний.
Мы втроем вышли на кухню. Марья потерла спину.
— Давай я посмотрю, — предложила я, но она отмахнулась.
