Хозяйка замка Эдвенч

Скорее, он сдался под наплывом обстоятельств: я носила нашего первого ребенка, и муж трясся надо мной, как курица над яйцом. Его бы воля, я бы все месяцы провела в постели, окруженная десятком слуг, готовых выполнить любой каприз. Но если с его сверх опекой я справилась, пусть и не сразу, то признавать, что Милли нужно помочь, он не желал.

После позорной казни мужа и лорда Стортона вдова с маленькой дочерью осталась один на один против всей деревни. Да, лорд Хоггер, как и обещал покойному капитану Дункану, позаботился, чтобы женщина с ребенком не голодали, но на этом и все.

Крестьянки же, вовсе не обрадованные тем, что в их деревне живет молодая красивая вдова, да еще и, по их меркам, гулящая, начали медленно и въедливо травить Милли. Каждая опасалась, что эта гладкая девица положит глаз именно на ее мужа. Про гульки с лордом и скоропалительную женитьбу знали все в округе – шило в мешке не утаишь.

Я, кстати, была уверена, что малышка – дочь Стортона. Ни у кого больше я не видела такой яркой синевы глаз.

Не знаю, как уж Милли пришлось переломить себя, но однажды зимой, на пороге замка Эдвенч возникла тепло укутанная женщина с огромным свертком, привязанным к спине.

Передо мной стояла похудевшая, даже чуть постаревшая, с темными кругами под глазами Милли и, упорно глядя в пол, рассказывала:

-- …еды и дров, слава оссподу, хватает. Только даже и за водой иной раз страшно пойтить. Бить не бьют, а так… Обидное кричат всякое, но могут и ледышкой кинуть… Я-то ладно… А вот Джуна, когда подрастет… За нее боязно…"

"Ощутив материнскую любовь к ребенку, Милли, похоже, очень жалела о том, как вела себя раньше.

Сейчас все это аукалось не только ей самой, но и невинной девочке. Будущее не зря страшило ее, ведь грехи матери крестьяне переносили на ее дочь, которую сама Милли, это было заметно, сильно любила. Я ее понимала и не собиралась добивать. Да и не было у меня к ней ненависти, мало ли кто и какие глупости совершал в юности.

Генри, искренне считающий, что честно расплатился с Дунканом и выполнил все, что обещал, собирался отправить ее назад, но вмешалась я. Моих призывов к жалости он не понимал. Тема была ему крайне неприятна: при своей честности и порядочности он очень болезненно пережил предательство старых сослуживцев. Мне пришлось пустить слезу, и только тогда он, пусть неохотно, пообещал заняться судьбой Милли. Про дочку ее он вообще никогда не заговаривал.