Храм мотыльков

– Доброй ночи, доктор Браун. Это доктор Стенли вас тревожит.

– Я вас внимательно слушаю, доктор.

– Зайдите завтра ко мне в кабинет, сейчас, смотрю, не самое подходящее время для разговора… Вы услышали меня, доктор Браун? Первым делом зайдите ко мне. А сейчас мне нужно у… – вдруг доктор Стенли осекся и повесил трубку.

– Ничего не понимаю…

В голове Фредерика снова ничего не укладывалось. «Зачем он звонит мне поздним вечером? И почему сейчас не то время для разговора?»

– Господи, пора старику на пенсию.

Заработался бедолага, – сказал вслух Фредерик, тем самым отвлекая себя от мысли, что кто-то главному врачу уже сообщил, что он, доктор Браун, не повиновался его приказу и наведался к миссис Норис. Но об этом – завтра! А сейчас Фредерик повесил трубку, выключил в гостиной свет и ушел в спальню.

Мэри уже давно спала, он не видел ее лица в этом толстом, как плотная повязка, слое тьмы. Но ему почему-то казалось, что она улыбается во сне.

– Доброй ночи, Мэри, – сказал шепотом Фредерик и ушел в глубины себя.

* * *Когда Мэри была немного моложе и ее энергии еще хватало на то, чтобы сопротивляться течению жизни, а не плыть по нему, она всем сердцем мечтала работать в театре и каждый божий день не пропускать ни одной постановки. Знаете, многие женщины мечтают быть актрисами театра и кино, вечно любимыми зрителями. Вечно возрождающимися в своих ролях, вечно гибнущими от нехватки всеобщей любви, но не от нехватки театра и сцены. Нет, Мэри была не из их числа.

Она никогда не мечтала играть в пьесах, может быть, потому, что ее родители долюбили. Да, у Мэри были прекрасные родители, которые отдали всю свою любовь дочери, не жалея ни капли.

Дочери, которая была разбалована вниманием и не искала этого внимания и вечно недостающей любви у всего белого света. Иначе говоря, родители ее воспитали правильно.

Мэри нужно было всего лишь одно – работать в театре, чтобы каждый день наслаждаться новой пьесой. Сначала ее репетицией, смехом и шутками героев драм, в чьи слезы поверит каждый, кто придет скрасить свой вечер их жизнью.

А затем – самой пьесой. И так каждый день. Мэри в глубине души до беспамятства любила смотреть на удивительный мир на экране. Но просто в душе, не доставая до самой глубины, она любила только театр. Любила его как зритель, как сторона, которая может все оценить. Она оценивала всегда, но никогда не делилась ни с кем своим впечатлением.