Храни её

Выборы в апреле 1924 года привели в парламент подавляющее большинство фашистов — ожидаемый результат, учитывая то, как запугивали сквадристы любых оппозиционеров. Никто не осмеливался открыть рот. Никто, кроме молодого депутата по фамилии Маттеоти, который потребовал пересмотра результатов выборов. В конце июня он исчез. В середине августа его разложившийся труп был найден в лесу недалеко от Рима. Я помню эту фотографию: карабинеры, несущие тело, и полицейский на переднем плане слева — судя по всему, человек бывалый — закрывает нос платком.

Шестьдесят лет прошло, а я все еще чувствую запах этой фотографии. Фашисты возмутились: как можно заподозрить их в чем-то подобном! А потом в январе 1925 года Муссолини заявил: «Если фашизм был союзом преступников, то я — глава этого союза преступников». После этого все заткнулись окончательно, фашистам придумали оправдания, и многие стали говорить, что Маттеоти сам нарвался, ну что ему не сиделось спокойно. Ведь и фашистов можно понять: он их просто смешал с грязью.

Меня эти события едва затронули по касательной. Я же художник! Не мне, с моим ростом метр сорок, судить свысока и требовать каких-то перемен. Я сдал одну статую, потом две, потом три. Ученики теперь могли браться за более сложные реставрации под моим руководством, и я открыл запись на два новых заказа, поручив выбор Франческо и обогатив того в единственной ценимой им валюте — влиятельности. Два десятка потенциальных клиентов яростно боролись за место в журнале моих заказов.

Были, конечно, и женщины.

Во-первых, Аннабелла, библиотекарша, которая выбирала для меня книги. Неприметная худышка с угловатым лицом, которая в итоге уступила моим ухаживаниям. Думаю, Аннабелла искренне любила меня. Я не прикасался к женщине с того самого сеанса инициации на широком Сарином лоне и во второй раз показал себя немногим лучше. В Аннабелле поражало то, что под моим балдахином она оказывалась столь же неукротима, сколь болезненно застенчива на людях. Я научился в ее объятиях всему. Наша история длилась два года. Ее все чаще видели в мастерской — единственную женщину и отраду для самых юных учеников, тосковавших по далекому дому. А потом настал день, когда она постучалась в дверь моего кабинета, постучалась, как обычно, тихо, словно боясь, что ее услышат. В тот день мы собирались в ресторан.

— У меня задержка, — сказала она, войдя и глядя в пол.

— Да что ты, еще нет семи.

— Нет, у меня задержка, — повторила она и положила руки на живот.