Храни её

Годы забвения рухнули и были сметены воспоминанием, бурным и яростным, как потоп. Мое стремление к скверне, равнодушие к успеху, желание заглушить себя алкоголем, коксом, сербскими княжнами пронеслось передо мной в бешеном темпе. Дальнейшее разыгрывалось сейчас. Только бы добраться вовремя.

Я вскочил со стула и выбежал вон. А через час, ни разу не оглянувшись, покинул Рим.

Мой шофер гнал на север по ухабистым дорогам, белым от пыли. Тогдашняя Италия была вся испещрена дорогами и развилками, не всегда логичными, съездами, ведущими в никуда, разбитыми воспоминаниями времени, когда людям нравилось бродить вокруг да около.

Крупные автомагистрали, апофеоз прямой линии, шума и копоти, еще только возникали в окрестностях Милана. За шарм старины приходилось расплачиваться: мы трижды вставали — дважды из-за пробитой шины и один раз из-за потекшего радиатора. Только изобретательность Микаэля позволила нам продолжить путь. Во время этой поездки я узнал, что прежде он занимал важный пост в администрации Менелика П, негуса Эфиопии, и покинул страну только после какого-то темного дела о супружеской измене: одно из влиятельнейших семейств королевства назначило награду за его голову. Он прибыл в Рим в 1913 году и перебивался разными заработками. Микаэль обладал энциклопедическими знаниями. Где-то между Луккой и Массой я осознал, что далеко не так умен и образован, как мой шофер.

Мы выехали из Савоны двадцать четвертого июня 1928 года, по-прежнему держа курс на север. Темнело, и точно когда показалась табличка с надписью «Пьетра-д’Альба, 10 километров», лопнула вторая шина.

Я думал, что десять раз умру, часы тикали, но мы снова отправились в путь. Мы летели сквозь Пьетра-д’Альба как на пожар. Микаэль по моему указанию остановился на развилке, у подножия склона, спускавшегося к плато за деревней. Было почти 23:00. Я бросился бежать.

В 23:05 я рухнул на землю перед кладбищем, измученный дорогой, запыхавшийся. Я привалился к низкой ограде, откинул голову на камень и вдохнул свежий, такой знакомый воздух.

И осознал все безумие своего предприятия — но я всю жизнь действовал по наитию. Следовательно, разум как мера здесь не годился. Я оказался там, где должен был оказаться, и только это имело значение.

Впервые в жизни она опоздала. Она вышла из леса через десять минут, из своей обычной крошечной прогалины, и замерла, увидев меня. Ее путь был не таким долгим, как мой, по крайней мере на первый взгляд, хотя не менее эпичным и многотрудным.