Тихоня исчез в квадратном проеме и тут же крикнул басом:
— Нету никого!
— Теперь — женщин и мальчика! — распорядился Пилигрим, ткнув почти погасшей головней в глаз особо шустрому оборотню.
И тут, отшвырнув Ингилу, в лестницу вцепился Никто. Капюшон его упал на плечи, лицо было серым, глаза прыгали.
— Меня, меня-я! — завопил он. — Вы же не понимаете… не знаете, кто я! Не знаете, зачем мне в Джангаш! Это важно! Очень!
Никто из мужчин не успел возмутиться настолько, чтобы дать наглецу по уху: Ваастан нагнулся, подхватил визжащего труса за ноги и так резко подсадил наверх, что тот влетел головой в люк.
Тихоня ухватил его и втащил на крышу.
Выяснять отношения было некогда. Ваастан уже помогал Фаури подняться по лестнице. Но не в одной голове мелькнула мысль, что хорошо бы, оказавшись на крыше, сбросить паникера на корм оборотням…
Впрочем, когда все отступили наверх и захлопнули люк (а Тихоня, самый тяжелый, уселся на крышку), мысли о справедливом возмездии куда-то улетучились.
Покатая крыша, залитая лунным светом, оказалась и впрямь неплохим местом для обороны.
Люк, на котором сидел Тихоня, открыть было весьма непросто, хотя снизу кто-то толкал царапал крышку. Беснующиеся внизу оборотни по стенам на приступ пока не лезли и лестницы не волокли. Осажденные получили передышку — вероятно, ненадолго."
"— Факелы у них, — сказал Пилигрим озабоченно. — Не вздумали бы дом поджечь…
— Тише, — оборвал его Ралидж. — Не подкинь им светлую мысль.
Ингила испуганно охнула.
— Да не подожгут они! — поспешил успокоить ее Рифмоплет.
— Они небось жареную дичь не любят, оборотни эти…
— Дичь? — растерянно, непонимающе переспросила Фаури. — Какую дичь?
Сокол предупреждающе кашлянул и громко спросил Рифмоплета:
— Ты эту легенду раньше слышал. Когда эти сволочи в людей превращаются? На рассвете? При первом петушином крике? Когда луна зайдет? С людьми сподручнее драться.
— Об этом в разных вариантах легенды говорится по-разному, — оживился поэт. — Когда я заканчивал стихотворение…
— Не вздумай читать! — рявкнул Пилигрим.
— С крыши сброшу! Прямо к твоим героям!
— Да что ты! — искренне ужаснулся поэт. — Я вообще на другие сюжеты перейду! Что-нибудь тихое, умиротворяющее… Барашки жуют ромашки… над ними щебечут пташки…
— Если тебя самого не сжуют, — хмыкнул Челивис, — так и быть, пиши про барашков. Разрешаю.
Пилигрим пихнул его локтем в бок, указал глазами на девушек и бодро произнес:
— Не так уж плохи наши дела. Все могло быть и хуже.
