– Со всем его содержимым и участком, – подхватила тетя Александра, – этого разве мало?
– Я слышал еще про квартиру, – сказал Кирилл осторожно, – и про машину, и про украшения какие-то.
– Вот этого вам не видать! – тетя Александра потрясла перед Кириллом пухлым пальцем с перетяжками, как будто связкой сарделек. – Этого не видать! Квартира Нине, машина Диме, и вам больше ничего не достанется!
– А украшения?
– Послушайте, молодой человек, с этого нельзя начинать! Что вы все выспрашиваете? Поживиться хотите?
– Ваша дочь унаследовала какие-то украшения.
– Будь они прокляты, эти украшения! Моя дочь никогда не наденет на себя то, что принадлежало Агриппине! Я не позволю! Моя дочь… скромная разумная девушка, ей не нужны никакие проклятые стекляшки! Она ни за что не согласится оставить их у себя, я знаю…
– Не согласится оставить у себя бриллианты? – уточнил Кирилл. Это становилось интересным.
– Бриллианты нужны девицам вроде Нининой Светы, – продолжала тетя Александра с фанатичной убежденностью монаха-старообрядца, – но только не моей дочери!
– Чьей угодно дочери нужны бриллианты, – возразил Кирилл.
– Мама, чай. Боже мой, что с тобой? Почему ты такая красная?
– Я просто разговариваю, Соня. Я разговариваю с этим молодым человеком.
– Мама, тебе нельзя волноваться.
Пока она хлопотала возле матери, Кирилл смотрел на поднос. Вокруг синего молочника была белая лужица молока.
Если бы она шла и случайно выплеснула молоко, оно разлилось бы дальше и шире.
Значит, она стояла под дверью, слушала, и у нее сильно дрожали руки.
Из-за чего она нервничала? Из-за матери, из-за бриллиантов или из-за того, что наследство разделили так несправедливо?
– Соня, ты что, не видишь, что мне капает прямо на платье! Господи, ты испортила мне платье! Ты что?! С ума сошла?!
Она кричала, и гневалась, и упрекала, и стенала, и поминала бота, а Соня все уговаривала ее не волноваться. Кирилл еще некоторое время посидел на перилах террасы и уже совсем собрался спрыгнуть в сад, подгоняемый все разрастающейся головной болью, когда поймал в буфетной дверце отражение Сониного лица.
На нем была написана такая неподдельная, настоящая, первоклассная ненависть, что он даже засмотрелся, забыв, что собирается спрыгнуть.
Анемичная Соня – Соня-служанка, Соня-дурнушка – яростно, всей душой ненавидела свою мать.
* * *
Примерно в середине пути на Кирилла вдруг напала невиданная робость.
