— Конь твой несет тяжелую ношу. И твоя ноша тяжела.
— Какая ноша? Почему она тяжела? — вскипел Эллидир.
— Прошлой ночью мне обо всех вас приснился сон, — сказал Адаон, задумчиво теребя пряжку плаща. — Тебя я видел с черным существом на плечах. Бойся, Эллидир, оно может проглотить тебя. — Он грустно взглянул на гордого принца и улыбкой смягчил свои тревожные слова.
— Избавьте меня от спесивых скотников и мечтателей-сновидцев, — резко ответил Эллидир, пришпорил Ислимах и устремился вдогонку за колонной, пылящей впереди.
— А я? — спросил Тарен. — Что в твоем сне было обо мне?
— Ты, — ответил Адаон после минутного колебания, — ты был печален.
— Не вижу никакой причины для печали! — удивился Тарен. — Я горд тем, что служу лорду Гвидиону. У меня есть шанс снискать честь и славу. — Он смутился и добавил: — Во всяком случае, больше шансов, чем в Каер Даллбен за мытьем свиней и прополкой огорода.
— Я был во многих походах, — тихо ответил Адаон, — но не гнушался сеять хлеб и убирать урожай. И скажу тебе: больше чести вспахать поле, чем напитать его кровью.
Всадники во главе колонны ускорили шаг, и Адаон с Тареном тоже поторопили своих коней. Адаон сидел в седле легко и привычно. Голова высоко поднята. На лице — открытая улыбка. Казалось, он выехал на веселую прогулку и радостно впитывает запахи и звуки лесного утра. Ффлевддур, Доли и Колл держались Гвидиона. Эллидир угрюмо ехал в хвосте войска Морганта. Тарен старался не отставать от Адаона. Они ехали бок о бок по усыпанной листьями лесной дороге.
Скрашивая утомительное однообразие пути, Тарен и Адаон тихо беседовали. И Тарену открылось, как много видел, знал и пережил Адаон. Плавал он за остров Мона к дальнему северному морю, работал гончаром, плел сети с рыбаками, ткал одежду на ткацких станках, стоял у наковальни в раскаленной кузнице, как и Тарен. Он знал все о лесе, как настоящий лесник, и Тарен с удивлением слушал его рассказы о повадках лесных зверей, о смелых барсуках и осторожных сонях, о гусях, летящих высоко, под самой луной.
— В мире много интересного, — говорил Адаон, — и многое можно любить. Все равно, смена ли это времен года или неприметный окатыш с речного дна. И чем больше у нас в жизни того, что мы любим, тем больше вмещает и наше сердце.
Ранние лучи солнца словно бы смягчали, проясняли лицо Адаона, но в голосе его звучала какая-то тревога. Тарен спросил его об этом, и тот сразу же ответил искренне и открыто:
— У меня станет легче на сердце, когда все будет позади.
