Бродить тебе приходилось много, мыться выпадало гораздо меньше. Все невзгоды пути я вижу на твоем лице так же ясно, как основу и уток на моем ткацком станке.
— Да, да! — обрадовался Гурджи. — Смотри, нитки и перевитки, мотки и узелки! Их так много, что бедная, слабая голова Гурджи не выдерживает этого круженья и кружевенья!
Теперь и Тарен заметил высокий ткацкий станок, стоящий, как громадная арфа с тысячью струн, в углу хижины. Вокруг него громоздилась гора катушек и ниток всех цветов, с боковых стоек свисали мотки пряжи, шерсти и льна, по стенам хижины были развешаны куски законченной материи, некоторые из которых пестрели яркими красками, другие удивляли замысловатым узором, третьи успокаивали глаз чистотой цвета и простотой рисунка, но были и такие, что вызывали небывалый восторг тонкостью и неуловимым мастерством, словно бы не сотворены они руками, а созданы самой природой.
Тарен изумленно оглядывал это бесконечное разнообразие, потом повернулся к ткачихе из Гвенита.
— Твое мастерство превосходит все, что я когда-либо видел и знал, — воскликнул он с восхищением.
— Расскажи, как творится такая работа?
— Рассказать? — хихикнула ткачиха, — Мои уста устанут прежде, чем твой слух насытится. Но если ты посмотришь, то увидишь.
С этими словами она проковыляла к станку, взобралась на скамейку перед ним и с удивительным проворством принялась двигать деревянный челнок взад и вперед, непрестанно нажимая ногами на педали внизу и едва взглядывая на работу своих рук. Наконец она остановилась, подняла голову и впилась своими серыми булавочными глазками в Тарена.
— Вот как это делается, Странник, — сказала она, — нитка за ниткой, узелок за узелком, но каждая вещь по— своему.
Восхищению Тарена не было предела.
— Этому я бы с радостью научился, — страстно сказал он. — Искусство кузнеца не стало моим. Может, ремесло ткача мое? Не возьмешься ли ты научить меня?
— Я это сделаю, раз ты просишь, — ответила Двивач, — но предупреждаю: одно дело — восхищаться куском прекрасно сотканной материи и совершенно другое — самому сидеть за станком.
— Благодарю тебя! — воскликнул Тарен. — Я не боюсь работы. У Хевидда Кузнеца я не отшатнулся от пламени горна, не сторонился раскаленного железа, а ткацкий челнок, думаю, будет полегче, чем кузнечный молот.
— Ты так думаешь? — спросила ткачиха с сухим смешком, который прозвучал, как короткий звон оборванной шелковинки. — Ладно, что для начала будешь ткать? — хитро прищурилась она.
