Хроники Заводной Птицы

Всякий раз я отворачивал лицо и зажмуривал глаза, чтобы их не видеть, и в конце концов снял и запихал в рюкзак. Но и тогда меня бессознательно тянуло к часам, продолжавшим тикать в недрах рюкзака.

Лишенное бега часовых стрелок время – неделимое и не поддающееся измерению – продолжало во мраке свой ход. Из непрерывно текущего прямого потока время превратилось в потерявшую форму жидкую субстанцию, которая расширялась и сжималась по собственному усмотрению. Я был заключен внутри времени – засыпал и просыпался в нем, опять проваливался в сон и снова просыпался, понемногу привыкая к тому, что, не глядя на часы, тоже можно жить; внушал телу, что мы больше не нуждаемся во времени.

Однако скоро меня охватило сильное беспокойство. От нервной привычки смотреть на часы каждые пять минут избавиться и в самом деле удалось, но с ней вместе бесследно исчезла ось временных координат, и мне показалось, будто меня ночью сбросили в море с палубы идущего на полном ходу корабля. Криков моих никто не слышал, и корабль уходил все дальше и дальше, пока наконец не пропал из виду.

Махнув на все рукой, я достал часы из рюкзака и вновь нацепил на левое запястье. Теперь на стрелках было 6:15. Утра, надо думать. Последний раз я сверялся с часами после семи. В полвосьмого вечера. После этого прошло одиннадцать часов. Не двадцать три же, в конце концов. Хотя наверняка ничего нельзя сказать. Да и какая, собственно, разница, сколько часов – одиннадцать или двадцать три? Так или иначе, а голод доставал все сильнее. Это ощущение совсем не походило на то, что, как мне смутно представлялось, должен испытывать человек, в желудке которого давно ничего не было.

Я думал, голод – это ощущение пустоты, но оказалось, что это очень близко к чисто физической боли – настоящей острой физической боли, режущей и душащей. Она была неровной и прерывистой, поднималась во мне как прилив до высшей точки, и я чуть не терял сознание, – а потом медленно отступала.

Чтобы отвлечься от острых приступов голода, я попытался сосредоточиться на чем-нибудь другом, но ни о чем больше всерьез думать уже не мог.

В голове время от времени всплывали обрывки мыслей и тут же без следа пропадали. Стоило ухватиться за них, как они расползались, точно мягкие скользкие слизняки.

Поднявшись на ноги, я потянулся и глубоко вдохнул. Болело все тело. От долгого сидения в неудобной позе ныл каждый мускул, каждый сустав. Еще раз медленно потянулся кверху, сделал несколько наклонов, но уже на десятом закружилась голова.