- Поттер – это я, позволь тебе напомнить.
Северус резко развернулся, в два шага оказался рядом, наклонился, практически касаясь его лица своим и отрывисто бросил:
- Поверь, я это осознаю. Более остро, чем мне хотелось бы.
- Мне извиниться, чтобы ты мог сказать, куда мне засунуть свои сожаления?
Деймос отчего-то разозлился. Сам он прекрасно умел отделять Снейпа-профессора от своего Северуса, а вот его супруг каждую их встречу вел себя примерно одинаково.
- Не стоит, Блэк. Слыхал о сублимации?
- Краем уха.
- Так вот, - Северус криво усмехнулся и снова направился к камину, - я иду сублимировать и душить в себе ярость, вызванную твоей вчерашней выходкой, а ты…
- Мне смазать задницу и принять удобную позу?
Северус тихо фыркнул, а потом и вовсе рассмеялся.
- Три года – долгий срок, Дейм, - сказал он уже совсем другим тоном. – Я уже почти забыл, каким ты можешь быть. Твои мантии в шкафу. Сходим вечером куда-нибудь. Я постараюсь вернуться пораньше.
Деймос в один бросок оказался рядом и прижал мужа к себе, зарываясь лицом в его блестящие, одуряюще пахнущие волосы.
- Я буду ждать.
Северус немного расслабился, провел рукой по спине, лицу своего мужа и как-то растерянно, удивленно сказал:
- Как же он на тебя похож, Дейм. Наверное, от этого наблюдать его непотребства особенно... неприятно.
- Он…
- Я знаю, - невесело усмехнулся Снейп, осторожно высвобождаясь. – Остепенится, оценит мои несомненные достоинства, полюбит. Но знаешь что? Чем дольше все это длится, тем отчетливей я осознаю, что устал.
Я чувствую себя стареющей Джиневрой, ждущей своего героя. Только ей понадобилось восемь лет, чтобы добиться своего, а мне вся жизнь. Вся моя долгая, одинокая жизнь с прорвой работы и холодной постелью. Но как только мне удается себя уговорить, что личное счастье – еще не вся жизнь, что есть работа, нужная и интересная, книги, путешествия, наконец, как появляешься ты. Сильный, красивый, полный до краев той жизненной силой, что так манит меня, и все мои умные, правильные мысли начинают казаться смешными.
Я снова… снова тянусь к тебе, выворачивая свой мир наизнанку. Как в семнадцать, двадцать три, тридцать, тридцать пять, тридцать восемь. Всю жизнь. Ты, как ловкий кукольник, достаешь меня из пыльного сундука, отряхиваешь от нафталина и выставляешь под свет прожекторов. Каждый раз после этого, снова оставаясь во тьме, за захлопнувшейся крышкой, отрезающей от меня остальной мир, я все меньше жду, что это когда-либо изменится.
