Остерман[114]), буквально через одну неделю, 25 июня 1953 года, Совет национальной безопасности США рассмотрел вопрос о программе действий в отношении стран Восточной Европы, которая уже на следующий день была одобрена президентом Дуайтом Эйзенхауэром, внёсшим ряд незначительных поправок в её текст. Принятый документ был оформлен как «Временный план психологической стратегии США по использованию волнений в европейских сателлитах» (PSB D-45). А ещё через пару дней, 29 июня, именно на базе этого плана была издана директива Совета национальной безопасности (NSC158) «Цели и акции Соединённых Штатов по использованию волнений в государствах-сателлитах».
Между тем надо сказать, что после эфиров RIAS у многих граждан ГДР, особенно в Восточном Берлине, создалось ложное впечатление, что народная полиция либо перешла на сторону восставших, либо просто не подчиняется приказам главы МВД Вилли Штофа.
Хотя на самом деле народная полиция Берлина, численность которой была не более 4000 сотрудников, получила от властей строгий приказ не применять силу, поскольку в Политбюро ЦК СЕПГ всё ещё надеялись, что демонстрации и забастовки вскоре прекратятся сами собой. В подобном настроении пребывали не только В.Ульбрихт, О. Гротеволь и Р.Херрнштадт, но даже министр госбезопасности Вильгельм Цайссер и его заместитель генерал Эрих Мильке, которые, видимо, недооценили серьёзность создавшегося положения либо, напротив, решили на нём сыграть.
Поэтому поздним вечером 16 июня В.С.Семёнов с большим трудом убедил немецких товарищей в необходимости срочно подтянуть к Берлину части казарменной полиции. Одновременно он отдал приказ новому главкому Группы советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ) генерал-полковнику Андрею Антоновичу Гречко перебросить в Берлин две стрелковые и одну танковую дивизии, которые ранним утром 17 июня взяли под охрану все основные правительственные и партийные объекты в столице ГДР.
А днём того же дня советский комендант Берлина генерал-майор Пётр Акимович Диброва издал приказ об объявлении в городе военного положения, и таким образом вся власть в столице ГДР де-факто перешла к советской военной администрации.
