— И если бы ты не был эгоистичным придурком, то я бы съел кусочек.
Не обращая внимания на лучшего друга, я открыл сумку и начал укладывать в нее свою одежду. Даня наблюдал за мной с края кровати, привалившись к ней бедром и скрестив руки на груди. На его лице в легкую считывалось отвращение.
С тех пор как я рассказал ему о своем решении порвать с Ксюшей, Даня перешла на сарказм и начал называть меня эгоистичным придурком. По его словам, я был эгоистичным придурком, потому что эгоистично думал, что Ксюша будет счастлива без меня.
Я был эгоистичным ублюдком, раз принял решение за нас двоих, когда мог бы обсудить его с Ксюшей. Ведь она тоже должна была принять решение в столь сложном и важном вопросе.
Если она хотела быть связанной по рукам и ногам своей любовью ко мне, то у нее должно было быть право голоса в этом вопросе. А я должен был бороться за Ксюшу до самого конца, потому что она была готова бороться за меня. Я должен был стараться ради нас обоих.
Но так ли это на самом деле, а не только в мыслях Громова?
Был ли я эгоистичным придурком, желая освободить Ксюшу от этих эмоционально разрушительных отношений?
Был ли я эгоистичным придурком, считая, что она заслуживала кого-то лучше, чем я?
Был ли я эгоистичным придурком, раз хотел освободить Ксюшу, чтобы она смогла жить нормальной жизнью без такого человека, как я, чьи эмоции и настроения даже я сам не мог понять?
Даня не понимал мою точку зрения.
И я знал почему — потому что Даня просто хотел видеть меня счастливым.
Но я не хотел, чтобы Ксюша боролась за любовь, которая в конце концов искалечила бы ее.
Я не хотел, чтобы Ксюша, когда-нибудь посмотрела мне в глаза, лишенная любви, осознав, как она была на самом деле несчастна со мной, и сказала, что больше не любит меня.
Если подумать, то, возможно, я и впрямь был эгоистичным придурком.
Эгоистичный придурок со страхом оказаться брошенным.
Блять.
Стук в дверь прервал мои размышления. Мой отец вошел в палату и с ухмылкой уставился на нас двоих.
— Ссоритесь? — спросил он.
— Нет, Сергей Владимирович, — сразу же ответил Даня, выпрямляясь.
Я отвернулся, раздраженно щелкнув языком. Уложив остатки одежды в сумку, я застегнул молнию и натянул куртку.
— Я готов, — сказал я отцу.
Подхватив с изножья кровати еще одну сумку, отец бросил короткий взгляд на Даню, который встал как вкопанный. Уголок моих губ приподнялся вместе с моим настроением.
Даня всегда боялся моего отца, точнее с тех пор как мы были детьми.
