— Изба не метёна, полы не мыты, сапоги достойно начистить не успел, да и выпили мы…
— По чуть-чуть, — успокоил будущего зятя будущий тесть. — И ведь не баловства ради, а за здоровье молодых, за династию Романовых, за Отечество, за память павших, за войну одна тысяча восемьсот двенадцатого да за… За что ещё-то? Уж и не припомню, право…
— Слышь, Илюша, ты это, будь человеком, не вези её прямо сейчас. Давай-ка к обеду.
— Лучше к ужину! Василь Дмитревич, друг сердешный, вы говорили, у вас ещё коньяк остался?
— А как же, Афанасий Петрович, дорогой вы мой, мартель трофейный, восемнадцать ящиков из Парижа вывез.
Вот предпоследнюю бутылочку на днях откупорил, так не поверите — аромат по всей хате! Где ж она у нас тут…
— Разрешите исполнять? — как можно громче вскрикнул я, исчезая, словно утренний туман над рекой.
Как раз успел добежать до нашей конюшни на другой конец села, когда под невинные небеса взлетел яростный вопль, полный тоски и обиды:
— Илова-а-ай-ски-ий!!!
— Чёй-то быстро он по тебе соскучился, — невозмутимо откликнулся сидящий на брёвнышке Прохор.
— Ты ж вроде только от генерала и прибыл?
— Ага, и чем быстрее убуду, тем лучше. Родственные чувства, они порой так связывают, продыху нет! Я коня заберу?
— Да ради бога, что он, мой, что ли… Сухарей в дорогу возьмёшь?
— Возьму. — Я лихорадочно бросал в вещевой мешок всё, что может пригодиться: запасные портянки, нитки, молоток, две подковы, тряпицу с солью, полотенце, деревянную ложку, два гвоздя…
— Куда лыжи-то навострил, к туркам али к немцам подашься?
— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, а там степь покажет.
— Ну, удачи тебе, твоё благородие. — Прохор кинул мне полбуханки чёрного хлеба. — Лобызаться не будем, не бабы сентиментальные. Как к кому прибьёшься, весточку дай — жив, мол, здоров. А я покуда тут думу думать буду…
— Какую ещё думу? — на ходу обернулся я, подхватывая седло араба.
Старый казак помолчал, выдерживая драматическую паузу, потом вздохнул, подержался за сердце и наконец ответил:
— Хочу узнать, откуда хмырю тому в дамском платье о супружнице моей покойной ведомо было.
Столько лет прошло, а я на волны донские по сей день без слёз глядеть не могу. Всё ищу глазами, не мелькнёт ли где засмолённая бочка…
— Прохор, прости, она умерла, — горячо стукнуло мне в висок. — А вот…
— Что?
— Дитя…
— Чего — дитя?! — вскинулся он.
— Дитя выжило.
