И шарик вернется…

Пока хорошо — и ладно, а все действия — потом. Когда придет время.

Шура

Живот рос быстро.

– Жирнеешь день ото дня, — выговаривала тетка.

Мать тоже заметила живот. Посмотрела на Шуру и заплакала. Шуре казалось, что она все понимает. Смотреть на мать она боялась.

Ходила тяжело, опухали ноги, отекало лицо. В консультации бывала редко, почему-то было неудобно.

Тетка сходила в загс и договорилась, что Шуру и Валерика быстро распишут.

– Для чего? — спрашивала Шура.

Тетка качала головой:

– Дура. Чтобы у ребенка был законный отец.

– Отец! — усмехалась Шура. — Тоже мне — отец.

Но бороться с теткой не было никаких сил.

Расписались. Валерик с Раисой выпили водки. Шура пошла спать. А через две недели ее увезли в роддом. Рожала она долго. Ребеночек все не выходил. Тянули щипцами. Все оказалось страшнее, чем она думала. Сына ей три дня не приносили — говорили, слабенький, не сможет сосать. А потом принесли. И вправду — слабенький. Все дети орут, как птенцы, открывают беззубые рты, а этот — молчит, посапывает. Нянечка его за щечки треплет, пытается разбудить, а он глазки откроет, закроет и опять спит.

Грудь не берет.

Шура смотрит на него и плачет. У всех — дети как дети, у нее мышонок какой-то: волосики серенькие, редкие, тощенький, бледный. И совсем не кричит. Нянька постоит у Шуры, вздохнет и забирает. Его, говорит, в детской будут кормить. Из пипетки.

Шура плачет и волнуется. Тетка пришла один раз и принесла апельсины. А апельсины нельзя, это всем известно.

Шура апельсины отдала нянечке, а та ей грудь расцедила.

Ведь мальчик не ест. Совсем не ест. А грудь стала каменная и красная. И болит! Так болит, что кричать охота. А не покричишь! Все устали и хотят спать. Шура к стенке отвернулась, зубы сжала и молчит. Ей ли привыкать!

Только за ребеночка душа болит. Что-то чует материнское сердце. Что-то чует. А врач мимо Шуры проскакивает и глаза отводит. И нянечка вздыхает. Начали колоть антибиотики, стало легче — температура упала. Семь потов сошло. Из груди — гной. А на душе?

А на душе тоже гной, застывший и заскорузлый.

За много лет. И опять жить страшно, а надо. Потому что у нее — сын. Но сынок поправится. Мама говорила, что и Шура слабенькая родилась. А выросла вон какая. Сильная.

Разве слабый выдержит ее жизнь?

Таня

Таня уговаривала себя, что надо жить вместе ради ребенка. Как можно оставить мальчика без отца? Она сама хорошо помнила, что это такое. Она винила во всем только себя. Сама виновата — думала, как облегчить себе жизнь. А про мужа забыла.